Maybe I'll kill her, just trying to thrill her, if she don't kill me first

На мгновение дикий восторг захлестнул Грачевича, когда он увидел, как блеснули страхом глаза Ричарда под очками, как его руки дернулись, чтобы схватить запястья журналиста. Секунду Ричард изумленно смотрел на него, а затем расслабился, расплывшись в улыбке. Грачевич чуть не дернулся как от огня, когда чужие пальцы нежно погладили его собственные. Он ослабил хватку на шее начальника и осторожно спустился со стола, не сводя взволнованного взгляда с томного лица Ричарда. — В-вы… — сдавленно ахнул журналист, — вы что такое… Творячите?! Ричард прильнул к Юрию, тепло выдыхая ему в затылок. Грачевич стоял как вкопанный. Хотелось снова сжать шею Ричарда, чтобы тот даже и не думал тереться о его волосы как кот, чтобы тот лишь хрипел и трепыхался под его напором, постепенно ослабевая, но сейчас он мог только осторожно проводить большими пальцами по горлу Сапогова, пока его сердце начинало биться так сильно, словно оно скакало от головы до ног. — И что же ты перестал? — словно в ответ его мыслям лихорадочно выдохнул Ричард, — ты же собирался меня убить. С каких пор наш маленький роскошный Грач так легко отступает back? Юрий вдруг заметил, что забыл о собственном дыхании. Судорожно втянув воздух, он несвойственно себе тихо выдавил: — Тебе это что ли… Нравится? — какие-то электрические искорки пробежали под курткой журналиста, когда он подумал, что бы он мог сделать еще, чтобы Ричард продолжал так ластиться к нему. “Я хочу, чтобы этот несчастный продажник лежал двести метров под землей!” напомнил он себе. Сейчас эта мысль звучала как шутка. — Кажется, это нравится тебе, — отзеркалил Ричард, — хотя, может, я не прав, кто же знает you. “Нравится. Ужасно нравится!” журналист подавил желание воскликнуть это вслух. Он и не думал, что в считанные мгновения в краску его может вогнать не только Татьяна, но и Ричард. Тот самый Ричард, один взгляд на которого заставлял его до боли сжимать руки в кулаки. Такой идеальный, сияющий как звезда своей красотой и уверенностью, такой мерзкий как личинка в мясе телевидения. “На его месте всегда должен был быть я. Может быть, им должен был быть я”, думал Юрий, когда одиночество накатывало на него некоторыми вечерами. Он сидел в полутемном кабинете в старой потертой куртке, со своими жиденькими волосами и выпученными глазками, никому не нужный, пока этот иностранный паразит, вероятно, купался в свете и внимании с такой шикарной золотистой шевелюрой, яркими глазами, в новом костюме. Он не достоин этого. Юрий Грачевич — самый честный журналист на телевидении, по справедливости именно он должен быть любимым и красивым, а не лживая американская шкура. Со всей возможной для себя силой он вжал Ричарда в стол. Сапогов зашипел, поморщившись, но, поймав взгляд журналиста, снова усмехнулся ему. Юрий яростно и восторженно потянулся, чтобы укусить его кожу под челюстью, сжимая его волосы. “Он хочет меня”, билось у него в висках. “Он хочет именно меня!” некая властная волна захлестнула его, пока он дрожал, упиваясь тем, как роскошный и лучистый Ричард откидывал голову назад под его грязным крысиным напором, стараясь сдерживаться, чтобы не стонать как звезда эротики. И именно такой первый опыт достается ему, позорному Грачевичу… — Что, даже такому утонченному красавцу настоящие человеческие низости не чужды, да? — крикнул он, и Ричард дернулся от громкого звука. — Вы что, думаете, что мы с Татьяной просто за ручки держимся? — Юрий почувствовал его колено между своих бедер и чуть не задохнулся, хотя Ричард тут же опустил ногу на место, — я по-вашему who..? — Я не… Я имел в виду, что ты не… Это я… — чтобы сгладить неловкость, Грачевич с трепетом поцеловал Ричарда, сняв с него цветастые очки. Тот вздрогнул и что-то промычал, но не отстранился, замирая под ним. “Наверное, я не так уж и плох для первого раза”, обнадежил себя Юрий, углубляя поцелуй, “Ричард бы не стерпел, если б я сделал что-то отвратительное и очень не роскошное!” Журналист беспорядочно метался руками по телу Ричарда, не зная, где было бы правильно задержаться или и вовсе остановиться. Сам Ричард не касался его, цепляясь за стол для равновесия, и Грачевич был даже благодарен ему за это. Вероятно, он бы умер сейчас на месте, если бы его коснулись в ответ. С другой стороны, так хотелось, чтобы его направили, помогли совладать с накатившим всплеском… Как псина он потерся пахом о бедро Ричарда. “Ну скажи что-нибудь, пожалуйста, я же совсем не знаю, что тебе нравится… Я даже не знаю, что нравится мне!” но он не смел сказать это вслух. Показать свою слабость, неопытность и неуверенность сейчас? Как бы это было глупо! Вспомнив, с чего все началось, он ненадолго снова сжал шею Ричарда, другой рукой задирая его жилет и рубашку, почти благоговейно трепеща от чувства мягкой теплой кожи под своими сухими холодными ладонями. Тот негромко ахнул, жмурясь. После этого он попытался расплести чужой галстук одной рукой, но быстро бросил попытку, когда понял, что, скорее, наоборот, сильнее его затягивает. Вместо этого он, не веря до конца происходящему, дрожащими пальцами спустился к застежке брюк Ричарда. К своему разочарованию, он понял, что не замечает у него никакого напряжения и тесноты, какие он сам сейчас до головокружения чувствовал, даже удивляясь, как его собственные штаны не рвутся. — Ты что, импотент? — злорадно хихикнул Грачевич, — или у тебя того… Микропенис?! Ричард посмотрел на него с застывшим выражением лица, которое Юрий не мог для себя трактовать дальше, чем нервная улыбка, так что он решил не задумываться. С интересом он, преодолев все пуговицы, запустил руку под нижнее белье начальника и с изумлением обнаружил, что касается таких половых органов, какие раньше он видел только в книгах о биологии или специфичных кинолентах. — О… Я вижу, вы узнали мой маленький секретик, — усмехнулся Ричард, щурясь, — какой surprise… Не правда ли? — Вы… Женщина?! В мгновение ока вызов на лице Ричарда сменился рябью реального раздражения. — А мое имя похоже на женское? Не вам ли с вашими познаниями о всем нестандартном и unобычном знать, что такие… Как я есть в нашем мире? Журналист почувствовал, как его сексуальное возбуждение резко сменилось на возбуждение профессиональное. Любопытство, диссонанс и легкое отторжение захватили его мозг. Хотелось задать множество вопросов. “Я могу уничтожить его карьеру и опозорить перед всем городом, если расскажу, кто Ричард Сапогов на самом деле!” блеснула в его голове гениальная и беспроигрышная идея. Он выпрямился. И тут Ричард вновь расслабленно улыбнулся ему, игриво проводя пальцами по его скуле, слегка разводя ноги в стороны, удобнее устраиваясь на столе. Затем — снова его теплое дыхание возле уха журналиста и взрывающийся ударами тока по коже коллеги голос: — Могу поспорить, что вы этого и ждали. Вы же знаете, какой я лживый, — журналист пискнул от волнения и накатывающего обратно влечения, когда Ричард осторожно поцеловал его под мочкой, а затем кончиком языка очертил выемку за его челюстью. С замирающим сердцем Юрий подумал, что они с Ричардом должны были сменить позиции — он знал, что делать, он умел, от пары поцелуев журналист был готов застонать и заумолять о большем… Но он подавил в себе это наваждение. В этот момент, стоя над взъерошенным и раскрасневшимся Ричардом, Грачевич чувствовал, что может что-то контролировать. Было хорошо думать, что если он решит, то сможет схватить начальника за волосы и колотить его головой о стол, пока череп не захрустит, а глаза не вытекут, но было и что-то особенное в осознании, что тело этого наглого богача в его распоряжении, что он может наслаждаться им, выражать все накопленное напряжение и в кои-то веки быть удовлетворенным. Тем временем, Ричард продолжал: — Теперь вы видите, что даже как мужчина я не настоящий, — он сбивчиво выдохнул от собственных слов, а, возможно, от вернувшихся на его бедра ласок журналиста, — вы точно хотите это сказать. Я знаю. Вы хотите уличить меня в том, то все, чем я являюсь — вранье and фальшь, — голос сошел на шепот, руки обвили плечи Грачевича будто опавшие листья землю, — скажите это. Произнесите это вслух. Грачевич задыхался от разрывающих его ощущений. Странные желания Ричарда так кипятили его кровь, что он не мог больше держаться и расстегнул свои штаны, спутил боксеры, вызволяя член и начиная ритмичными движениями стимулировать себя. Но при этом что-то в том, что Ричард был таким… Неправильным, но все же даже в этих обстоятельствах стал шикарнее, успешнее и увереннее жалкого журналиста, заставляло Грачевича чувствовать невольное уважение к врагу. — Я не хочу… — Хочешь! — прошипел Ричард и медленно откинулся на спину, утягивая Юрия за собой, вынуждая его вжимать себя в стол сильнее, — я требую, — добавил он, — чтобы вы сказали то, что думаете. Грачевич сглотнул. — Ты… Ты самозванец. Ты не имеешь права быть таким… Каким стал, — “конкретнее!” услышал он и продолжил увереннее и ожесточеннее, — ты не достоин ничего из того, чего ты добился! Пустой продажник! Из-за таких как ты, нормальные люди остаются без шансов на успех! Ты просто занял место настоящих, честных и… Знающих, кто они есть на самом деле телевизионщиков! — “хотя ты, вероятно, знаешь куда лучше, чем многие из нас”, промолчал он. Журналист выпутался из объятий Ричарда, чтобы стянуть с него брюки и белье, наконец, по настоящему увидеть и коснуться таких нереально выглядящих на мужском теле половых губ, толкая пальцы в нежное горячее влагалище, большим поглаживая где-то чуть выше. Ричард выгнулся и тихо простонал, и Юрия захлестнуло восторгом от вида, как он наконец-то вывел его на эмоции, выбил из колеи… — а ты можешь, Э… Быть… Оплодотворенным? — Нет. Давайте вы оставите свои интервь- — Ричард вскрикнул, когда Грачевич вошел в него. Он снова обхватил его, прижимаясь, утыкаясь лицом в куртку. Триумф заколотил в теле журналиста вместо пульса, когда он начал двигаться. Ему хотелось бы быть стойким любовником с каменным лицом, но, чувствуя чужие влажные тесные теплые стенки вокруг члена, словно его ласкали тысячи поцелуев одновременно, он не мог молчать, жалко постанывая. Было стыдно, но было так хорошо, так хорошо, так хорошо… — Т-ты ошибка… — продолжил он оскорбления, — ты вообще не должен тут быть. Должен был оставить свою извращенскую натурку за океаном, где тебе место, — он не просто двигался, он вдалбливался. Он вряд ли протянет так долго. Ричард напряженно трясся под ним, сжавшись, неразборчиво шепча что-то на английском, приглушенно поскуливая и дыша как внезапно вынырнувший утопавший, хватаясь цепкими руками за Грачевича еще крепче. “Не слишком ли ему больно?” взволнованно подумал Юрий. “Он сам так хотел. Он знал, на что шел”, уверил он себя. Удовольствие приглушило следующий ход мыслей, но, когда он двинулся особенно сильно, так, что, если ему не почудилось, услышал, как Ричард всхлипнул, холодно и отчетливо в голове у него прозвучало: “Он это заслужил”. Ричард был на голову его выше, шире в плечах и сильнее, но сейчас, когда он, такой напряженный, съежившийся, держащийся за него как последний осенний лист за ветку, Юрию казалось, что он может сломать его на две части, не прилагая усилий. Его мышцы судорожно запульсировали, и впервые в жизни Грачевич оргазмировал будучи с кем-то, даже более того, будучи в ком-то. Он замер, закрыв глаза, давая сердцу уняться, перед тем как позволить обмякшему члену медленно выскользнуть из чужого жара. Он отступил. Ричард медленно глубоко дышал, прикрыв глаза тыльной стороной дрожащей ладони. Не глядя на журналиста, он потянулся за бутылкой виски, сделал несколько глотков, только после чего начал одеваться и приводить себя в порядок, вытираясь какими-то черновиками Юрия. На его шее виднелись розоватые следы, глаза раскраснелись, будто он был в запое целую неделю, на ресницах остались маленькие росинки слез. Грачевич ощутил внезапную вину. Странно, но, хотя он намеревался убить Ричарда, его словно обдало ведром ледяной воды от осознания, что он стремился доставить ему только боль в… Такой ситуации. — Вы же сами не кончили, — жалобно сказал он, — может… Может я мог бы… — Не утруждайтесь, — последовал хладнокровный ответ. Юрий чуть не провалился сквозь землю от стыда, — я only дал вам, чего вы хотели. — Я хотел у..убить вас. — Скажете тоже! Повисло молчание. Грачевичу казалось, что в его душе скребли кошки. Каждая секунда тишины будто давала ему пощечину по лицу. — Вы это начали… Вы меня соблазнили! — Ты сам соблазнился. Ты бы ничего из этого не сделал, если бы тебе не нравилось. — А тебе самому нисколько не нравилось? — упавшим голосом спросил журналист. Ответ знать не хотелось. Словно сжалившись над ним, Ричард промолчал. Но и молчание давило не меньше. — Я могу рассказать всем… Что видел… Что вы… — он опустил голову. Что-то в том, что Ричард позволил ему увидеть и не только увидеть его там напрочь отбивало желание снимать репортаж. Его посвятили в такую интимную тайну, что если бы он растрепался об этом — потерял бы самое близкое и доверительное, что случилось с ним за последние лет двадцать. Он обязательно растопчет репутацию Ричарда, обязательно опозорит и выпнет его с Девятого канала, но… Вот так было бы слишком просто. И не честно. — Вам было не стыдно вот так себя вести? А как же Татьяна? — быстро спросил он, пока Ричард не успел отреагировать на прошлый комментарий. — А что Татьяна? Я же тебя не люблю. Грачевич не мог справиться с оцепенением. Всего несколько минут назад он чувствовал себя желанным, пусть и злоупотребляющим расположением, но все же… А теперь он не ощущал ничего кроме опустошенности. Словно его использовали и выбросили как конфетный фантик. Ему вдруг поплохело от отвращения, и он не мог понять, к кому из них двоих он испытывал его больше. Хотелось накричать на Ричарда и ударить его по лицу, но хотелось и броситься на колени и умолять о прощении. “По крайней мере, ему было больно”, и эта мысль почему-то не принесла ему никакого удовлетворения. Лучше бы он убил Ричарда и не отвлекался на соблазны. Или лучше бы он сильнее старался. Может, если бы он был нежнее, вдумчивее, если бы Сапогов всхлипывал не от боли, а удовольствия, может быть, тогда сейчас все было совсем иначе. Может, Ричард бы тогда прятал глаза от смущения, а не от брезгливости. Тогда бы Грачевич и правда победил. Не прощаясь, Ричард вышел, даже не хлопнув дверью, всего лишь буднично закрыв. На онемевших ногах Грачевич побрел к стулу, чтобы обессилено рухнуть на него. Только сейчас он понял, что забыл застегнуться. Торопливо, не глядя он затолкал член в белье. Больше хотелось оторвать его. Когда он самозабвенно трахал Ричарда, он был уверен, что будет торжественно вспоминать об этом одинокими ночами, удовлетворяя себя. Сейчас, прокручивая сцену в голове, он с ужасом понимал, что даже представляет произошедшее со стороны Ричарда, почти забыв о своем удовольствии. — Но он сам напросился, — напомнил себе журналист. Разве можно было его винить, если это Ричард все начал? И тогда с новой силой возвращалась гнетущая холодная ненужность. Он не был готов уволиться с канала — вряд ли с его репутацией кто-то принял бы его на новую работу. Однако, если Ричард его не уволит, то будет просто пыткой видеть его, продолжать как ни в чем не бывало попадать в эфир и получать зарплату. А как он будет смотреть на Татьяну? Зная, что он сотворил с ее мужчиной, и что ее мужчина сотворил с ним? Подлый змей, заставил жалеть себя даже после удаления его замечательного репортажа… Надо было просто его убить. Надо было просто его убить. Надо было просто…