На другой стороне

Давина открыла глаза. Вокруг была темнота. Не та, к которой привыкаешь за ночь, когда глаза постепенно начинают различать очертания предметов. Абсолютная, беспросветная тьма, которая давила на веки, словно её нарочно сгустили до консистенции смолы. Девушка попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, тяжёлым, будто кто-то налил в каждую мышцу свинца. — Что… — её голос прозвучал глухо и осел где-то рядом, не желая распространяться дальше. Давина зажмурилась, потом снова открыла глаза. Ничего не изменилось. Она попробовала вспомнить, что случилось. Ритуал. Камни. Кровь на алтаре. И боль — резкая, пронзительная, которая скрутила её в тот момент, когда магия вышла из-под контроля. А потом провал. Пустота. Неужели это сработало? Она медленно села, опираясь на дрожащие руки. Под ладонями оказался холодный каменный пол. Шершавый, в трещинах, словно простоявший здесь столетия. Она не знала помещения, в котором оказалась. Чей-то дом, не ветхий, но старинный. По крайней мере, Давина не могла вспомнить, чтобы кто-нибудь хранил на комодах патефоны. — Ты здесь не одна, — раздался голос из темноты. Давина вздрогнула и резко обернулась, хотя всё равно ничего не увидела. — Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. В ответ — тишина. Только где-то далеко, за стенами, что-то заскрипело. Металлическое. Протяжное. Давина поднялась на ноги, пошатываясь. Тело слушалось с трудом, но она заставила себя сделать шаг, потом второй. Она двинулась к двери, с опаской выглядывая наружу, в коридор. Скрип повторился. Теперь ближе. Давина замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, хотя она знала, что в потустороннем мире её тело давно не бьётся. Но страх оказался сильнее знаний. Зайдя в соседнюю комнату, она замерла, так и застыв на пороге. А в углу, медленно покачиваясь, сидела девушка. Её светлые волосы тускло мерцали в свете свечей. Лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза смотрели куда-то сквозь Давину, словно та была пустым местом. В кресле-качалке она выглядела одновременно и чужеродной, и такой естественной, будто просидела здесь всю вечность. Скрип. Скрип. Скрип. Давина замерла на пороге, не решаясь войти. Что-то в этой девушке пугало её больше, чем сама темнота потустороннего мира. — Ты вернулась … — голос русой прозвучал тихо, без единой эмоции. Она нехотя повернула голову в сторону Давины, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку. — Не боишься меня? Давина сглотнула. В горле пересохло, хотя пить она не хотела. Или хотела? Она уже не понимала, что здесь вообще значит «хотеть». — Мы знакомы? — спросила Давина, пропустив вопрос. — Уже встречались, — ответила девушка. Но Давина не могла вспомнить ни ее лица, ни голоса, ни стен этого дома. Все это она видела впервые. Но, кажется, глубоко внутри догадывалась, что за существо сидело в кресле. Свою магию она ощутила явно. Давина чувствовала, как горели кончики ее пальцев. И только потому она осталась стоять на месте. — Где? — спросила ведьма, чуть выпрямившись, чтобы не выглядеть жалко и потеряно. — Здесь. — Ложь, — констатировала Давина, несколько раздражаясь от ответов незнакомки. Но та не выражала ни злорадности, ни желания поддеть. — Ну, может и не совсем правда, — согласилась русая. — Ты черпала энергию из родовых ковенов. Мы встречались, когда ты была на грани от смерти. Кажется, дважды. Дыхание перехватило. Давина была уверена, что сидящее перед нечто является вампиром. И никаким боком она не могла относится к ковенам ведьм — тем, которые иногда позволяли Давине пользоваться их силой. Иногда злоупотреблять. — Где мы находимся? Кто ты? И откуда тебе известно о ковенах? — в лоб спросила ведьма. Вампирша улыбается уголками губ. Эта улыбка не предвещает ничего хорошего — холодная, хитрая, словно у кошки, которая загнала мышь в угол и теперь размышляет, что с ней сделать. А потом она резко опускает ногу на пол, от чего кресло-качалка с громким скрипом замирает. Давина вздрагивает, сама не ожидая от себя такой реакции. — Ты хочешь узнать правду? — немного хрипло говорит русая, и медленно поднимается с кресла. Её движения плавные, текучие, будто она делает это впервые за сотни лет. Или, наоборот, каждый день отрабатывает этот жест перед невидимой аудиторией. Давина кивает. Горло пересохло, слова застревают где-то в груди, не желая выходить наружу. Она смотрит на вампиршу и понимает, что та полностью контролирует ситуацию. Каждое движение, каждая пауза — всё подчинено какому-то неведомому ритму, который чувствует только она. — На один из вопросов могу ответить сразу — мое имя Ингрид, — загадочно говорит Ингрид и делает пару шагов вперёд. — Возможно, я расскажу тебе больше. Её босые ступни бесшумно ступают по каменному полу, но каждый шаг отдаётся в груди Давины глухим эхом. Вампирша смотрит прямо в глаза ведьме, и этот взгляд тяжёлый, давящий, словно Ингрид пытается заглянуть куда-то глубже, чем позволяет простая встреча двух незнакомок. Давина испуганно отступает назад, пока не упирается спиной в холодную стену. Сердце колотится где-то в горле, и она почти уверена, что Ингрид слышит этот бешеный ритм. Может, она нарочно так близко подошла, чтобы насладиться страхом? — Но, взамен… — Ингрид выдерживает паузу. Тишина растягивается до бесконечности. Давина слышит, как бьётся её собственное сердце — громко, предательски громко. Вампирша улыбается шире, явно наслаждаясь этим моментом. — Я хочу, чтобы ты воскресила меня. Давина замирает. Слова повисают в воздухе, тяжёлые и неподъёмные, как каменные плиты. Воскресить. Её. Ту, о ком она ничего не знает. Ту, кто сидит в потустороннем мире неизвестно сколько времени. — Нет, это слишком много, — выдыхает Давина, и голос её звучит жалко даже для неё самой. — О, ну тогда придется тебе поискать ответы самой, — слишком резко говорит Ингрид. В её голосе проскальзывают металлические нотки, и на секунду Давине кажется, что сейчас вампирша просто схватит её за горло и вытрясет всё, что нужно. Но Ингрид остаётся на месте, скрестив руки на груди, и смотрит свысока, будто время на её стороне. Давина недовольно сжимает губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она хочет узнать правду. Нет, она жаждет её. Но её главная цель — Кол. Только Кол. А это место было совсем не тем, куда он мог попасть. Ведь так?.. — Что, если ты врёшь? — предполагает вслух Давина, стараясь, чтобы голос звучал увереннее. — Что, если всё это — обман? Ингрид наклоняет голову, и её светлые волосы падают на лицо, скрывая глаза. На секунду в комнате становится совсем темно — свечи будто испугались и притихли. А потом вампирша смеётся. Тихо, с присвистом, словно услышала самую глупую шутку на свете. — Ну знаешь, кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — хитро прищурившись, говорит она. Давина отводит взгляд. Ей хочется закатить глаза, послать эту странную вампиршу куда подальше и просто уйти. Но ноги не слушаются. Не потому, что Ингрид держит её магией. Просто где-то глубоко внутри горит этот дурацкий огонёк любопытства, который всегда её губил. Она задумчиво смотрит в пол, разглядывая трещины на камне. Минута… Две… Три… В комнате стоит такая тишина, что Давина слышит, как потрескивают фитили свечей. Ингрид не торопит. Она просто стоит рядом, терпеливая и спокойная, как удав, который уже давно понял, что жертва никуда не денется. — Давай так, — наконец произносит Давина, поднимая глаза. — Ты рассказываешь мне начало своей истории. И если она заинтересует меня, то я обдумаю твоё предложение. Она наблюдает за реакцией вампирши, ожидая взрыва, недовольства, хотя бы намёка на гнев. Но Ингрид просто смотрит на неё, чуть приоткрыв рот, будто впервые видит. — Ооо, да ладно, — недовольно протягивает русая, и Давина замечает, как она на секунду топает ногой, словно маленькая девочка, у которой отобрали игрушку. Этот жест выглядит таким неожиданным, таким человеческим, что Давина на мгновение забывает, перед кем стоит. Но только на мгновение. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — повторяет Давина, возвращая вампирше её же слова. Ингрид улыбается, но в этой улыбке нет ни капли радости. Только горечь, смешанная с чем-то похожим на облегчение. Она понимает: другого выхода у неё нет. Если она хочет выбраться отсюда, если хочет снова почувствовать ветер на лице и солнце на коже — придётся раскрыть карты. — Ну что ж… — вампирша медленно поворачивается на каблуках и направляется к окну. Её движения сейчас совсем не такие, как раньше. Исчезла хищная грация, исчезла насмешливая лёгкость. Сейчас она идёт так, будто каждое даётся ей с трудом. Будто за этими шагами стоит что-то, о чём она не говорит вслух. Давина провожает её взглядом, затаив дыхание. Она всё ещё сидит на стуле, сжимая край толстовки, но внутри всё напряжено до предела. Ингрид останавливается у окна. За ним — всё та же бесконечная темнота потустороннего мира. Ни звёзд, ни луны, ни надежды на рассвет. Только чёрная пустота, которая смотрит на неё сотней невидимых глаз. — Понимаешь, Давина, я не совсем вампир, — тихо говорит она, глядя в это тёмное стекло. — Я нечто другое. Голос её звучит глухо, словно она рассказывает не Давине, а своему отражению, которого не видно в чёрном окне. Или тому, кого давно потеряла. Клэр заинтересованно смотрит на незнакомку. В её глазах читается немой вопрос: «Кто же ты?» Но язык не поворачивается задать его вслух. Слишком много напряжения повисло в воздухе, слишком тяжело сейчас каждое слово. — То, что моя семья не смогла принять… — Ингрид прикладывает руку к холодному стеклу. Её пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, но Давина замечает. Вампирши не дрожат. По крайней мере, те, кого она встречала раньше. А эта — дрожит. И в этом дрожании чувствуется что-то древнее, выстраданное, то, что не заживает даже спустя века. Ингрид приподнимает брови, и в её глазах отражается что-то странное. Тоска? Боль? Или, может быть, гордость за то, кем она стала? — До того, как стать вампиром, я была… ведьмой, — шёпотом говорит она. Слова срываются с её губ почти неслышно, но звучат как раскат грома в тихой комнате. И в тот же миг по холодному стеклу начинают расползаться узоры. Тонкие, раскалённые, словно кто-то невидимой рукой чертит огнём по гладкой поверхности. Они извиваются, переплетаются, складываются в причудливые вензеля — и Давина узнаёт эти символы. Древние. Сильные. Стекло потрескивает под напором магии, но не лопается. А потом узоры гаснут так же внезапно, как и появились, оставляя после себя едва заметный дымок. Давина смотрит на это, не в силах отвести взгляд. Её сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с удвоенной силой. Она сама ведьма. Она чувствует такие вещи. И то, что только что продемонстрировала Ингрид, не было простым вампирским фокусом. Это была магия. Настоящая, живая магия, которую не спутаешь ни с чем. — Что? — выдыхает Давина. Она вскакивает со стула, не помня себя. Стул с грохотом падает на каменный пол, но Давина не обращает на это внимания. — Но быть одновременно и ведьмой, и вампиром… невозможно! Её голос отдаётся эхом от стен, и на секунду Давине кажется, что где-то в глубине коридора кто-то повторяет её слова. Или смеётся над ними. Она не знает. Она просто не может поверить. Ведь всё, чему её учили, всё, что она знала о мире сверхъестественного, кричало сейчас в её голове: этого не бывает. Вампиры теряют магию в момент обращения. Это плата. Это закон. Это аксиома, которую не оспаривают. Ингрид медленно поворачивается от окна. Её лицо сейчас спокойное, но в глазах пляшут огоньки — те самые, раскалённые, что только что чертили узоры на стекле. — Невозможно? — переспрашивает она, и в её голосе слышится насмешка. Она делает шаг вперёд, и пол под её ногами на секунду покрывается инеем, а потом из-под подошвы вырывается тонкая струйка дыма. — Я сижу в этом мире уже несколько столетий, коротышка. И поверь мне, за это время я успела понять одну простую вещь: в магии нет ничего невозможного. Есть только то, что ты не умеешь, и то, что ты не готова принять. Она подходит ближе, и Давина замечает, как воздух вокруг Ингрид начинает дрожать, как в летний зной. Хотя здесь, в потустороннем мире, не бывает ни лета, ни зноя. — Моя семья называла меня проклятием, — продолжает Ингрид, и её голос становится твёрже. — Они говорили, что я уродец. Что я монстр среди монстров. Но знаешь что? Она останавливается прямо перед Давиной и наклоняет голову. Светлые волосы падают на лицо, и на секунду ведьме кажется, что она видит в них отблески огня. — Они боялись не меня. Они боялись того, что я могла бы сделать, если бы научилась контролировать эту силу. А я… — она замолкает, и её губы растягиваются в хищной улыбке, от которой по спине Давины пробегает холодок. — Я так и не научилась. Тогда. — Поэтому… поэтому тебя заперли здесь? — тихо догадалась Клэр. — Это тюрьма создана специально для тебя? — Ты спрашиваешь, потому что ищешь кого-то еще? — глаза Ингрид хищно сузились. Давина проглотила все слова. Что она могла сказать? Сказать, что ищет здесь первородного вампира? Но Ингрид вдруг хохотнула, словно смогла залезть в чужую голову. Она отошла, увеличивая расстояние между ними. — Он здесь, — сказала она. — Что?.. — от волнения растерялась Давина. — Ты меня услышала, — заверила Ингрид, возвращаясь к окну. Но Давине вдруг померещилось, что сейчас она исчезнет. — Я согласна, — быстро сказала ведьма, понимая, что ей это дорого обойдется. Глаза Ингрид сверкнули в темноте комнаты. — Только… только назови свое имя. Свой… ковен, — попросила Давина. Вампирша ответила просто: — Попробуй угадать сама. Моя фамилия — Паркер.