Шутка, которая не шутка

Великий зал замка пылал тысячами свечей, отражаясь в золотой посуде и дорогих винах. Воздух гудел от смеха, музыки и праздной болтовни знати. Грег в своих лучших, отполированных до зеркального блеска доспехах, стоял у стены, исполняя роль украшения — грозного, но неподвижного. Его собачья морда была невозмутима, но глаза мягко следили за одним существом в толпе. Пити, как рыжий демон, метался по залу. Его кошачья гибкость позволяла ему скользить между гостями, его колкий язык сыпал шутками, от которых дамы заливались смущенным смехом, а рыцари хмурились. Он был центром внимания, и он мастерски этим управлял. И вот музыка смолкла, герольд объявил о начале медленного танца. Пары стали выходить в центр. Грег наблюдал, как грациозно движутся люди, и в его груди сладко и горько ныло. Он бы никогда не осмелился. Внезапно поток веселья и звон колокольчиков остановился прямо перед ним. Это был Пити. Его глаза, обычно прищуренные от насмешки, сейчас сияли серьезным, почти невыносимым огнем. — Мессир Грег! — звонко крикнул Пити, так, чтобы слышали все вокруг, — Ваша мрачная физиономия отпугивает дам! Король повелел, чтобы на его балу веселились все! А посему… — он сделал театральную паузу, раскинув длинные руки с бубенцами. — Я, королевский шут, приглашаю вас на танец! Дабы разрядить обстановку! По залу прокатился волной удивленный смех. Кто-то ахнул. Грег почувствовал, как под воротником кирасы закипает жар. Он видел себя со стороны: огромный, грузный пес-рыцарь и тощий, как тростинка, кот-шут. Это было верхом абсурда. Его первым порывом было отказаться. Строго, по-уставному. Но он посмотрел в глаза Пити. За маской шутовского вызова он увидел что-то иное. Настоящую просьбу. Дерзкий, отчаянный вызов всему этому миру условностей. И тут Грег совершил самое безумное и самое смелое деяние в своей жизни — храбрее, чем любая битва с драконом. Он медленно, с грохотом доспехов, сделал шаг вперед. Зал замер. — Раз уж король повелел… — глухо прорычал он, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Он протянул свою большую, закованную в латную перчатку руку. Рука Пити, тонкая и жилистая, легла поверх нее, будто бабочка на доспех. Музыканты, опешив на секунду, подхватили мелодию. И они пошли. Это нельзя было назвать танцем в классическом понимании. Грег был скалой, вокруг которой вился проворный ручей. Он двигался тяжело, неуклюже, сосредоточенно следя, чтобы не наступить на кошачьи лапы. Пити был воплощением грации, его движения были плавными и стремительными, бубенцы на его наряде звенели, вплетаясь в музыку. Они не говорили ни слова. Но молчание между ними вовсе не было неловким. Более того — в этой тишине было куда больше речей, нежели в любом, даже самом громком и страстном диалоге. Грег вел, как на поле боя, чувствуя ответственность за хрупкое существо в своих руках. Пити, в свою очередь, вел его невидимыми нитями, легким нажатием пальцев направляя его неуклюжие шаги. Смех в зале постепенно стих. Его сменило недоуменное, а затем и заинтересованное молчание. В этом нелепом дуэте была странная, трогательная красота. Мощь и грация. Дисциплина и свобода. Собачья преданность и кошачья независимость, нашедшие друг в друге точку равновесия. Когда музыка смолкла, они замерли. Грег все еще держал руку Пити. Казалось, целая вечность пролетела в те несколько тактов. Пити первым нарушил чары. Он отскакивает на шаг, низко кланяется, его рыжий хвост изящно выписывает дугу. — Вот видите, мессир? Даже самый суровый воин может танцевать! — крикнул он, снова надевая маску шута. Но, отскакивая назад и растворяясь в толпе, он на секунду задержал взгляд на Греге. И подмигнул. Всего один раз. Быстро и тайно. Грег снова отступил к своей стене. Его латы были теми же, его поза — такой же выправленной. Но сердце под сталью билось с безумной частотой, а в ушах еще долго звенели бубенцы, смех и обещание, затаившееся в том единственном, украденном у всего мира взгляде.