сердца отдадим - кому?

- Да и понять ли вам, поверхностным? - зло выплюнул Леви, и Эрвин почему-то отступил. Эти слова смяли что-то в его груди. Новобранец ни в какую не желал спускаться в карцер для отбытия наказания. Его досье Эрвин пролистнул мельком, вполглаза прочитав мелкие строчки, и ничего существенного не выудил. Пацан до пятнадцати лет жил в Подземном городе, пока его тётке на поверхности не удалось кое-как наскрести нужную сумму, чтоб выкупить его наружу. Официально это, кажется, называлось налогом на кардинальное изменение места жительства, или пошлиной за выход из Подземья, но все понимали, что по сути это выкуп. Так выкупали рабов в тех старых запрещенных книгах, которые давал Эрвину отец. В шестнадцать пацан пошёл в кадетку, чтоб не висеть мёртвым грузом на шее у тётки, и, закончив с неплохими, в принципе, результатами, отправился в разведчики. Вот и все, что было написано в его досье помимо группы крови, роста, веса и имени. Для Эрвина он был - такой же новобранец, как и десяток других. Для Леви - нет. Они шли с конюшни, оставив уставших лошадей на попечение вездесущего Гилберта, когда желторотик, присланный вчера с новым набором, выронил перед ними ведро с водой и отчаянно выругался. Мутная жидкость с разводами мыльных пузырей подкатилась по земле к носкам ботинок Леви, и Эрвин почти с усмешкой подумал, что юнец получит хорошую трепку, но Леви замер на месте, как соляной столб. - Простите, командор! Капитан Леви, сэр, простите! - отчаянно заблажил мальчишка. - Я случайно! Я уберу! - Успокойся, - негромко сказал ему Леви, отчего новобранец вскинул на него несчастные глазищи и занервничал ещё сильнее. - Я сказал успокойся, ну! Окрик подействовал, пацан перестал переминаться с ноги на ногу, как перед расстрелом. - Зовут как? - Хьюго, капитан. - А фамилии у тебя что, нет? - вмешался Эрвин, с интересом наблюдающий за их диалогом. Мальчишка вспыхнул. Леви помрачнел. - Есть. Извините, командор. Хьюго Тэтчер. - Мозоли на ладонях надо обрабатывать, чтобы не ронять потом из дырявых рук все, что ни попадя, - сказал ему Леви, щурясь. - Приберись за собой. И чтоб не воняло тут, а то заставлю вылизывать в следующий раз, понял? И добавил какое-то быстрое невнятное слово, от которого пацан вскинул голову и вытаращился на Леви во все глаза. На лице его было недоверие впополам с обожанием, и Эрвину почему-то сразу разонравился этот забавный новобранец. - Капитан.., - выдохнул Хьюго, - вы... - Выполнять, - отрезал Леви, и прошёл мимо вытянувшегося в струнку пацана. Эрвин догнал его уже на ступенях базы. - И что это было? - поинтересовался он, подстраивая шаг под Леви. Хмурый капитан зыркнул на него исподлобья. - Ничего, - неохотно ответил Леви, всем своим видом демонстрируя пренебрежение ко всему миру, и к Эрвину и Хьюго в частности. - Он из Подземья. - Откуда ты узнал? Ты не читал его досье. - Досье, скажешь тоже, - Леви фыркнул, - узнал по ругательствам. Такой выговор только в квартале красных фонарей. - И напоследок ты ему тоже сказал что-то на жаргоне жителей Подземного города? - догадался Эрвин. Леви насмешливо цокнул языком. - Как вы догадливы, командор. Насмешливый, уверенный в своём превосходстве Леви, будил в Эрвине отчаянно неподходящие чувства, поэтому Эрвин вспомнил про документы, и сбежал в кабинет. Позднее он пару раз видел, как Хьюго крутится вокруг Леви восторженным щенком, и хотя Леви старался никак не выделять его среди других, иногда у этих двоих случались вспышки взаимопонимания, которого не найдёшь с другими. Вот как сейчас, например. Пацан подрался с кем-то из других новобранцев (вообще-то они уже месяц как тренировались на базе разведкорпуса, но все они были для Эрвина новичками до первой вылазки за стены) и получил заслуженное наказание - сутки в карцере. Однако принимать это наказание послушный и беспроблемный Хьюго отказался наотрез, устроив внезапную истерику прямо во дворе базы, перед всеми солдатами. Кто-то из догадливых сообразил позвать Эрвина для разборок, но в разгар действа Леви цапнул Хьюго за шиворот, как щенка, тряхнул так, что клацнули зубы, и утащил в замок. Эрвин, стараясь оставаться добродушным и уверенным, разогнал толпу, вернулся в свой кабинет и велел передать Леви, чтоб тот немедленно зашёл к нему. Леви явился через пять минут, лениво стукнув костяшками в дверь для приличия, и тут же скользнув внутрь. - И что это было? - недовольно спросил у него Эрвин, стараясь сохранять хладнокровие. Леви равнодушно пожал плечами. - Он отбывает наказание. Просто не в карцере. Я запер его в дальней комнате на втором этаже, она нежилая. Заодно и приберется. Там пыли - немерено. - Находчиво. Но сейчас ты пойдёшь, заберёшь его оттуда и посадишь в карцер. Наказания в разведкорпусе отбываются именно там. - Нет. Это всколыхнуло внешнюю невозмутимость Эрвина. Он вцепился пальцами в столешницу, с сожалением отмечая, что помимо гнева в животе сворачивается клубок неуместного наслаждения - язвительный, уверенный Леви будил в нем что-то низменное и нехорошее. - Леви. Это приказ. Не выполнишь его - и в карцере будете сидеть оба. И вот тут-то Леви и сорвало. Он не подошёл - подлетел - к Эрвину, яростно задирая голову, чтоб смотреть ему в глаза. Это было таким обычным, естественным жестом, что сам Леви этого, понятное дело, не заметил, но у Эрвина что-то кольнуло в груди из-за этого взгляда снизу вверх, из-за этой головы на уровне его подбородка. - Засунь себе в жопу свои приказы, Смит, - прошипел Леви яростно, - понял? Пацан ещё гребаный ребёнок, и в ближайшее время скорее всего окажется в желудке какого-нибудь ублюдочного титана. Так что если он хочет видеть небо, просто дай ему, блядь, видеть небо, сучий ты мудак, от разведкорпуса не убудет. - Видеть небо? - переспросил Эрвин, привычно пропуская ругань мимо ушей. Леви скривился и отшагнул от него обратно - часть Эрвина жалобно заныла. Раздраженно потёр переносицу и шумно выдохнул, пытаясь сбросить остатки гнева и снова овладеть собой. - Уши промой, если не слышишь с первого раза, - сухо ответил он наконец. - Да, небо. У пацана чутка поехала крыша на почве неприязни к подвалам и подземельям. Он готов сидеть где угодно без еды и воды, но так, чтобы была возможность видеть из окна небо. Глупо? Да. Можно ли ему подыграть? Да. Повторюсь, от разведкорпуса не убудет, если щенок отбудет наказание за идиотский проступок в другой запертой комнате вместо назначенной. Но ты, видимо, так не считаешь. Ты не понимаешь. Да и понять ли вам, поверхностным? Вам, - отдалось эхом в ушах Эрвина, - поверхностным. Вам. Он отступил к столу, присел на столешницу прямо в грязных штанах и Леви скривился - негигиенично. Его хорошенький нос брезгливо сморщился, и Эрвин почему-то постарался запомнить эту картинку. - Ты теперь тоже, как ты выражаешься, поверхностный, Леви. - Нет. Эрвин качнул головой, приглашая продолжить. Леви упрямо поджал губы, отказываясь говорить что-либо ещё, и Эрвин вздохнул. Что ж, ладно. Он умел отступать. - Так и быть. Можешь оставить его на втором этаже. Леви. Эрвин хотел произнести его имя многозначительно и веско, подчеркивая, что только идёт на уступку только из-за дружбы. Но вышло как-то мягко. Интимно. Леви едва заметно вздрогнул, нахмурился, но тут же взял себя в руки и кивнул так небрежно, будто и не благодарил вовсе - так, шею размял. - Разрешите идти, командор. - Разрешаю, - отпустил его Эрвин, и когда дверь захлопнулась, он выдохнул тихо вдогонку: - Тебе запретишь. Через четыре дня они впервые повели молодняк на вылазку за стены, и Хьюго Тэтчер не вернулся обратно. Не вернулись ещё и Луиза, и Сайко, и Грэм, и Фаина, и Однер, но у Эрвина в мыслях был почему-то только рыжеватый затылок Хьюго со слипшимися от крови волосами. В принципе, это была удачная вылазка. Они захватили живьём какого-то очень медлительного двухметрового, и потеряли всего шестерых людей. Ханджи была в восторге, и совала Эрвину под нос какие-то каракули с планами опытов. Эрвину приходилось мягко отводить её руку от себя и снова и снова впитывать её слова - бешеный поток информации, - чтоб согласовывать эксперименты. Затем нужно было написать письма семьям погибших, и послать Майка выражать соболезнования, затем - составить отчёт о прошедшей операции и отправить его в столицу, затем - проверить выживших новобранцев, которые уже по праву могли считаться полноценными разведчиками. Дел было так много, что Эрвин почти не успевал думать, знай только поворачивайся, чтоб управляться со всем до темноты. Леви нашёл его сам. Эрвин столкнулся с ним на выходе из конюшни - его лошадь споткнулась прямо посреди маневра, и Эрвину это не нравилось, но Гилберт осмотрел её, и клялся, что все в порядке. Леви был такой же, как и всегда: в идеально чистой форменной одежде, со скучающе-невозмутимым видом, он стоял, подпирая собой стенку. - Командор, - в его голосе не было интонаций. - Капитан Леви. Это было похоже на детскую забаву "пароль-отзыв". Леви ничего не сказал, только вскинул подбородок, обнажая шею, - Эрвина привычно царапнуло что-то в животе, - и настойчиво пробуравил его глазами. Затем развернулся на пятках и пошёл прочь от конюшни, прямой как палка, с расправленными плечами. Крылья синего и белого цвета горели у него на спине, и Эрвин последовал за ним, как привязанный. Они ушли недалеко от замка, в небольшой подлесок, где, окружённый деревьями, стоял огромный валун с плоским навершием. Эрвин сам показал это место Леви, когда тот ещё был кусачим волчонком, мечтающим поскорее свалить из разведкорпуса. Тогда уединенное место, с которого открывался восхитительный вид на звезды, несколько примирило строптивого рядового со своим положением, но Эрвин и подумать не мог, что Леви до сих пор приходит сюда. Леви легко взлетел наверх. У Эрвина не было привычки постоянно таскать с собой УПМ, но ему оказалось достаточно просто подпрыгнуть и подтянуться. Огромный камень ещё не успел остыть, нагревшись днем на солнце, вокруг них шелестели деревья, и в мягких отблесках звёздного света Леви был такой красивый, что Эрвин невольно нахмурился. Эти щекочущие ощущения в его груди были проблемой. - Смотри не на меня, - Леви жёстко ухватил пальцами его за подбородок, и дернул голову Эрвина наверх. - Смотри туда. На небо. Эрвин послушался его. Он знал, что если попробует взглянуть на Леви сейчас, в момент добровольной уязвимости, тот ни за что не скажет то, что хочет сказать. Леви прочистил горло. - В Подземном городе нет солнца, - сказал он вдруг тихо, вовсе не так воинственно, как говорил пару секунд назад. - И вы все плохо себе представляете, что это значит. Вы страдаете от того, что вы заперты в Стенах, но это глупо. Вы не заперты. Эрвин сидел, стараясь не шевелиться, чтоб не спугнуть поток откровений, на которые Леви был отчаянно скуп. - В Подземном городе сложно вникнуть в такие понятия, как "утро", "день", "ночь". Всё одно. Ты просыпаешься - и над головой у тебя тёмная сырая земля, а по улицам разливается жёлтый свет фонарей, словно чья-то блевотина. Улицы в Подземье узкие, дома крохотные, людей много. Ты заперт где-нибудь в своей халупе, а когда выходишь на улицу становится только хуже - ничего не меняется, и ты чувствуешь, будто ты в ловушке. Ты вспоминаешь, что заперт тут навсегда. Он остановился. Шумно выдохнул, и медленно вдохнул. Эрвин умирал от желания глянуть на него хотя бы глазком, но продолжал пялиться вверх. - Когда все сплетники вокруг восхищаются - как мне удаётся убивать столько титанов, лезть в самое пекло, и все равно возвращаться обратно каждый раз, мне становится смешно. На все их вопросы есть один простой ответ - мне нравится жить. Я люблю видеть солнце, облака, деревья, люблю пространство, люблю чистый воздух, люблю летать, люблю чувствовать, что я свободен. Я до сих пор - до сих пор, Эрвин, - открываю глаза по утрам и первым делом удивляюсь свету из окна. Ты не понимаешь, но не в тебе дело, просто из меня плохой рассказчик, со словами я управляюсь куда хуже, чем с УПМ. И все же. - У Хьюго были ужасные мозоли на ладонях и на груди, - вспомнил вдруг Эрвин жалобы штатного врача после осмотра, - из-за УПМ? - Пацану тоже нравилось летать, - Эрвин рискнул перевести на него взгляд, и увидел, как Леви пожал плечами. - С непривычки и от больших нагрузок всегда натираешь. Эрвин задумался. Никто не говорил об этом, но все знали - когда видишь первого титана за стеной, остро жалеешь о том, что пошёл в разведку. Проклинаешь себя, проклинаешь богов, проклинаешь весь мир, пытаешься дрожащими руками крепче ухватиться за клинки и пригнуться ближе к спасительной теплой шее лошади - вдруг пронесёт, не заметят?.. Но вернувшись домой, проблевавшись и насмотревшись красочных кошмаров, люди, вопреки всем ожиданиям, не дезертировали. Что-то менялось в их сердцах. Вся жизнь их превращалась в бесконечную борьбу: выйти за стены снова, глотнуть простора, попытаться найти выход, но потерять товарищей, ощутить их смерти, как свою личную вину, испытать неподдельный ужас. Эрвин знал, что некоторые ветераны-разведчики не справлялись с грузом постоянных смертей, с чужими предсмертными воплями в ушах по ночам. Они бросались в безнадежные, самоубийственные атаки, и смиренно закрывали глаза, когда титаны подносили их ко рту. Они считали, что смерть заждалась их. Эрвин ощутил непередаваемое облегчение, когда понял, что Леви никогда не станет таким. Его дикие маневры на остатках газа, приносящие отряду возможность спокойно отступить обратно под защиту стен, были декларацией, кличем: "Я - жив! Я - лечу!" Но понять ли это было ему, Поверхностному? Леви привязывался к новобранцам, которых натаскивал, хоть и не хотел этого показывать, каменел лицом каждый раз, когда оглашали потери после очередной вылазки, и яростно ненавидел столичных хлыщей, из-за которых у разведкорпуса было не слишком хорошее снаряжение и скудное пропитание. И все-таки у него, как и у всех, были небо, солнце и чистый воздух, и для Леви этого было достаточно, чтобы любить жестокую, сложную, чудовищную жизни. - Ты пялишься на меня, - тихо сказал Леви, разрушая стены его мысленного лабиринта. Он снял свой зеленый плащ, и был такой обманчиво-беззащитный, такой красивый в звёздном свете, что Эрвину пришлось приложить все силы, чтобы не улыбнуться ему. - Ты позволяешь, - Эрвин пожал плечами. Это было шуткой, чтоб разрядить атмосферу, но у Леви вдруг вспыхнули скулы, и он отвернулся. - Ничего я не.., - зло начал он, но тут же запнулся. - Иди играй в свои игры в другом месте, Смит. Манипулятор хренов. Я тебя не для того позвал. - А для чего? - Ни для чего, - моментально огрызнулся Леви и шумно выдохнул, успокаиваясь. - Ни для чего. Не знаю. Отвали. Пойдём уже обратно. Он с сомнением глянул вниз - высоко, - нахмурил брови и поправил УПМ, и Эрвина захлестнула такая нежность, что он едва не пошатнулся. - Леви, - сказал он, обращая его внимание на себя, - мне жаль Хьюго. Как и других, конечно, но я рад, что ты настоял в тот день, и мальчик мог смотреть на небо. Прости меня. У Леви от изумления распахнулся рот, и нижняя губа влажно заблестела, но он быстро справился с ошеломлением, и состроил самое безразличное лицо, которое только мог. - За что ты извиняешься, Смит? - За то, что не понимал, - Эрвин осторожно положил руку ему на плечо, ему показалось это важным. Он думал про шрамы от ремней УПМ на груди Леви. - Тебя не понимал. Леви хлопнул глазами, как фарфоровая кукла из столицы, прошипел что-то ругательное сквозь зубы, и вдруг качнулся вперёд. Его лоб впечатался Эрвину в грудь. От макушки пахло дорогим цветочным мылом и горькими травами чая, и Эрвин изо всех сил надеялся, что его сердце, колотящееся, как птица, о ребра, не проломит ему грудь. - Ты такой мудак, - пробормотал Леви ему в рубаху. Тепло от его рта запускало полки мурашек по животу Эрвина. - Ты просто ублюдок. Эрвин стоял, как дурак, не в силах двинуться. Он изо всех сил молился, чтобы это мгновение длилось подольше, и вместе с тем поскорее закончилось, пока он не успел ничего непоправимо испортить. - Да обними ты меня уже, блядь, - рявкнул Леви, поднимая на него голову. И добавил тише: - Эрвин. Он был маленьким. Все это знали, но Эрвин впервые ощутил это всем собой. Острые лопатки, крепкие плечи, которые легко умещались в его ладонях целиком, влажный рот, что-то недовольно бормочущий ему прямо в грудь. Как в нем - таком маленьком, - умещалось столько силы, столько ярости, столько воли? Столько жизни? Эрвин баюкал его в своих огромных руках, и звёздный свет серебрил чужую макушку, и деревья шумели вокруг них, и от Леви пахло мылом и чаем, и все на секунду было настолько ослепительно хорошо, что Эрвин зажмурился. Он только надеялся, что перед смертью успеет вспомнить это мгновение.