Под чешуей

Кирилл покрывался чешуёй. Белой и противной. Она будто выступала изнутри, проступала сквозь кожу, как болезнь, которую невозможно остановить. Парень пытался стереть её с себя, но ногти только царапали кожу да зачерпывали противную слизь. Под пальцами всё тянулось, липло, не отрывалось до конца, оставляя мерзкое ощущение, будто он трогает не своё тело. Мерзость. И когда он только начал ей покрываться? Когда у него отобрали право голоса? Когда его сделали не спортсменом, а бесправной игрушкой? Нести от его лица провокационную чушь взрослые лбы были горазды, а нести ответственность за эту чушь поручили девятнадцатилетнему парню. В комнатах, где принимались решения, всегда было тепло, светло, спокойно. Там не было льда под ногами и камер, впивающихся в лицо. Там не дрожали коленки и голос. Там не думали. В принципе никогда и ни о ком. И конечно, в глубине души Кирилл понимал, понимал, что вся та ненависть, что на него льётся, не заслужена. Он понимал, что это не его слова. Не его позиция… Но почему тогда ненавидели его? Почему тогда он боялся открыть телефон? Почему он получал пожелания смерти? Почему он блевал после тренировок желчью, а не они? В раздевалке пахло потом, холодной водой и каким-то дешёвым антисептиком, от которого щипало в носу. Кирилл иногда задерживался там дольше всех, просто чтобы не видеть экран, не слышать уведомления. Это несправедливо. Но сделать он ничего не мог. Только жил дальше, храня всю злость и обиду внутри себя. Однажды всё это закончится, и его коллеги смогут выступать на мировой арене свободно и без цены в размере своего мнения. А он уже нет. Мысль об этом сидела где-то под рёбрами, тяжёлая, как камень, который невозможно вытащить. Первое время Кирилл ещё хранил надежду, что скоро всё закончится, но после стало ясно, что нет. А даже если и закончится… вряд ли он станет полноценным спортсменом на мировой арене после всего того извращения, что они сделали с его образом. Его имя уже звучало иначе, не как раньше. Даже из собственных уст. После короткой программы в Милане он молился о том, чтобы это была его первая и последняя Олимпиада. Лёд в Италии был яркий, почти ослепительный, прожектора били в глаза, и казалось, что спрятаться негде. Молился о том, чтобы более никогда ему не приходилось столкнуться с этим. Марсак знал, что должен был быть благодарен за то, что ему позволяют выступать на международной арене, но насладиться этой возможностью всласть, когда тобой пользуются только для того, чтобы пропускать через твоё тело свою грязь, невозможно. Может, это и вызвало чешую. А может, осознание своей слабости. Оно тоже убивало. Кирилл же видел своих соперников, видел тех, кто в России. Видел их прокаты, их падения, их подъёмы. Сравнивал, даже если пытался не сравнивать. Конечно, он всё прекрасно понимал. Что бы ни крутили по телеку. Каждое падение отдавалось двойной болью, присыпанной словами умников из комментариев. Экран светился в темноте, выжигая сетчатку глаза. Ох, спасибо, а то сам-то Кирилл своей жалости не видит. Ну, судя по словам, которые звучат из его уст, не видит. А это не его слова. Сам-то всё он прекрасно видит. И эта боль, эта ненависть, своя и чужая, привыкла выходить только через рот. В туалете после тренировок и двух пальцев. В какой-то момент жидкость в унитазе начала чернеть. Сначала он не поверил, подумал, что показалось, что свет так падает. Но потом это повторилось. И ещё. Марсак испугался тогда, но рассказать было некому, поэтому просто решил перестать блевать. Может, поэтому чешуя и появилась? Этой жидкости некуда было выйти, и она стала такой? Мысль цеплялась за мысль, как липкая паутина, не давая выдохнуть нормально. Но чешуя белая, а жидкость чёрная… Так в чём дело? А может, всё гораздо хуже? Может, когда его хватали за волосы и царапали спину своими сильными руками? Ещё чисто белую спину, без чешуи и слизи. Тогда кожа была гладкой, обычной, своей. Не чужой. Не испорченной. Они тогда сняли самый дешёвый и неприметный номер в отеле. Коридор пах затхлостью и чем-то сладковатым, тяжёлым, чем то от чего хотелось спрятаться и быстрее закрыть за собой дверь. Кирилл уже и не помнил, какая это была встреча по счёту. Пятая? Седьмая? Время там терялось, расплывалось, смешивалось в одну длинную полосу. Парень, на которого он смотрел только на экранах старого телефона, в туалете, когда с тренировочного стадиона все уходили. Холодный кафель под ногами, тусклый свет и шум вытяжки, заглушающий всё остальное. Ведь если бы кто-то увидел, что он смотрит на российские соревнования, то Кириллу было страшно подумать, что бы с ним сделали. Хотя он не смотрел на сами соревнования. Он смотрел на одного-единственного фигуриста. Запоминал движения, линии, повороты головы. Так вот, парень, которого он видел лишь на разбитом экране, драл его в грязном британском отеле. Не верилось даже. Это был не первый и не последний раз, но просто тогда, наверное, Кирилл всё понял окончательно. Осознание не пришло резко, оно как будто медленно вползло внутрь, заняло своё место и больше не уходило. Надеяться ранее на что-то было глупо, но, как оказалось, Марсак глупый. Он искренне верил, что его можно любить. Что за пределами льда, камер и чужих решений есть что-то настоящее. Тёплое. Безопасное. Что ж, ему в очередной раз напомнили, что функция «любить» для таких, как он, недоступна. Понял это он именно тогда, когда его в очередной раз схватили за волосы, насильно заставляя откинуть голову, а второй рукой сжали шею. Пальцы были сильные, уверенные, не оставляющие выбора. И он просил прекратить. Голос срывался, застревал где-то в горле. Говорил, что ему больно. Слова звучали тихо, скуляще и жалко, будто он сам заранее знал, что это не поможет. Это не помогло. Когда из него вытекли все слёзы и силы, это наконец-то закончилось. Комната на секунду стала слишком тихой. Слышно было только собственное дыхание, рваное, чужое. — Что такое? — парень напротив вытирает его слёзы с щеки. Пальцы касаются кожи легко, с нежностью, как будто ничего не произошло. — Разве тебе не понравилось? — Мне… — Кирилл медленно обхватил колени руками. Да. Да, ему не понравилось. Ему было больно и страшно. Но сказать об этом почему-то было труднее, чем он думал. Слова не складывались, застревали, как будто внутри кто-то намеренно их глушил. Марсак слегка поморщился от прохлады. Нагота давала какое-то ощущение уязвимости, слишком открытой, почти болезненной. Кожа покрывалась мурашками, воздух казался холоднее, чем был на самом деле. А расцарапанная спина уже зудела, будто там что-то только начинало расти, медленно, изнутри, пробираясь наружу. — Тогда, может, нам больше не видеться, если тебе не нравится? — собеседник разгибается и натягивает на себя одежду. Движения спокойные и уверенные, как будто разговор не имеет особого значения. Для него может и не имеет, как и все что связано с Кириллом. — Нет! — с лёгкой хрипотой вскрикивает Кирилл. — Не уходи, пожалуйста! Парень усмехнулся. Конечно, ему были забавны его душевные муки. Смотреть за тем, как Кирилл унижается, пытаясь сохранить хоть какое-то извращённое понятие любви, вызывало в нём неистовое удовольствие. В этом взгляде не было ни капли сомнения или неловкости, только холодное любопытство, почти азарт. Проблема была не в том, кем был Марсак, с этим у его спутника проблем не было, а вот с тем, что у того член, проблемы были. И если фигурист всё-таки признал, что у него встаёт на парней, то принять нормальность этого факта он так и не смог. Хотя ему лично казалось наоборот. Кириллу же казалось, что он просто не умеет любить. Такие люди бывают, и их тоже надо уметь принимать. Он пытался объяснить себе это спокойно и логично, ведь это что-то вроде особенности характера, а не рана. Марсак так думал, пока однажды не включил очередное российское соревнование и не услышал: — Следующая пара: Софья Муравьёва и Евгений Семененко. Что-то внутри Кирилла тогда точно сломалось. Это было даже не ощущение, а короткий, глухой щелчок где-то глубоко, после которого всё стало чуть тише, чуть пустее. И не от того, что эти двое были в паре, а от того, как Женя относился к своей напарнице. Столько нежности и теплоты было в каждом его движении, в каждом взгляде, в том, как он держал её руку. Значит, он всё-таки был на это способен… просто не с Кириллом. Слёзы тогда потекли незаметно. Сначала просто защипало глаза, потом стало трудно сфокусироваться на экране. Марсак заметил их только тогда, когда услышал звонкий стук об кафель туалета. Капли разбивались о холодную плитку, оставляя тёмные пятна, которые быстро исчезали. Он прорыдал там несколько часов, сжавшись где-то в углу, прижав колени к груди, будто это могло его удержать. В туалете было душно и пахло хлоркой, от которой кружилась голова. А после он не выдержал и всё же выблевался в унитаз. Цвет жидкости, что вышла из него, парень не помнил, так как в этом же туалете и уснул, уткнувшись лбом в холодный край, получив на утро люлей от тренера и родителей. Олимпиада тоже была кошмаром. Кирилл видел эти взгляды, они были повсюду. И среди соперников, и среди зрителей, и в особенности среди своих тренеров и соратников. Эти взгляды были разными, но одинаково тяжёлыми. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с презрением, кто-то с осторожным интересом, как на что-то неудобное, лишнее. Россиянам на этих играх должно было быть сложнее, наверное, и было, учитывая судейство его противников, но у них, и у Пети, и у Адели, было что-то, чего не было у Кирилла. Они были друг у друга. Они были не одни. А Кирилл один. Совершенно. Он очень явно запомнил запах пота и лимона от волос Гуменника. Этот запах почему-то застрял в памяти сильнее, чем слова или лица. Петя обнимал Кирилла в раздевалке после произвольной, позволяя ему выплакаться на своём плече. Марсак плакал и не понимал, почему. Почему после всего, что было сказано от его лица в адрес этого парня, он всё ещё обнимал его и позволял быть таким, не высказывая отвращения? Почему кто-то был способен сохранить свет своей души, кто-то, кому было в разы сложнее, чем Кириллу, а он нет? Почему он такой слабый? Эти вопросы вертелись в голове, давая сигнал для новых слёз и подтверждения его слабости. Они возвращались снова и снова, не давая выдохнуть, не давая остановиться. Наверное, тогда всё и началось. Нет, не началось, а закончилось. Наверное, тогда и закончилась череда событий, из-за которых Кирилл покрылся мерзкой белой чешуёй. Он сидел голый посреди пустой комнаты и с яростью чесал кожу. Комната была покрыта густой тишиной, только редкий шум с улицы пробивался сквозь стены, да собственное дыхание становилось всё тяжелее. Сука блядская чешуя! Она с завидной скоростью покрывала всё тело. Под пальцами она была шершавой, твёрдой, цеплялась за ногти, будто врастала глубже, чем должна. Кирилл вцеплялся в себя, сдирал её резкими движениями, не разбирая, где заканчивается эта мерзость и начинается он сам. У парня получилось содрать пару чешуек, но только вместе с красными кусками мяса. Кожа тянулась за ними, рвалась с влажным, тихим звуком, от которого сводило челюсть. Кровь выступала медленно, вязко, густыми тёмными каплями, собиралась в неровные дорожки, стекала по рёбрам, по животу, пачкала руки, но даже это не останавливало. Запах металла стоял в воздухе, тяжёлый, приторный, смешиваясь с потом и чем-то гниловатым. И боли парень совсем не чувствовал… только облегчение. Каждая содранная чешуйка будто давала короткую передышку, как глоток воздуха после удушья. Пальцы уже скользили, срывались, ногти ломались, но он продолжал, всё быстрее, всё яростнее, пока дыхание не стало прерывистым, почти животным. Потом чешуя начала покрывать шею. Сначала это было просто ощущение стянутости, как будто кожа стала слишком тесной. Потом зуд, резкий, глубинный, от которого хотелось не чесать, а уже вырывать. Он полз вверх, подбирался к горлу, к подбородку, и вместе с ним к горлу подступил глубинный животный страх. Подобно страху что управляет медведем попавшим в капкан, перед тем как он отгрызет себе зажатую ногу. Кирилл завыл. Звук вышел хриплый, надорванный, будто горло уже не справлялось. Это невыносимо. Ему нельзя! Нельзя! Он ведь перестанет быть совсем человеком. Нельзя так!! Пальцы вцепились в шею, срывая свежие чешуйки, кожа там была тоньше, нежнее, и рвалась легче, оставляя после себя влажные, горячие полосы. Дышать стало труднее, как будто что-то сжимало изнутри, мешало сделать полноценный вдох. Паника накрыла резко, телом, не давая ни секунды на мысль. ••• Петя смотрит на экран телефона и сжимает губы. Экран светит неестественно ярко и режет глаза, будто сам не хочет, чтобы это читали. Пальцы чуть дрожат, но он всё равно не убирает телефон. Слова расплываются, складываются в одно и то же, снова и снова возвращаясь к одному имени. Кирилла нашли в своей комнате с содранной обрывками кожей и вырванными глазами. По ссылке Гуменник переходить не стал, решил довериться описанию. Текст перед глазами казался чужим, нереальным, как будто это очередная дурацкая статья, написанная ради кликов. Но внутри что-то сразу отозвалось — тяжело, болезненно, без всякой надежды на ошибку. В статье сказано, что это, скорее, самоубийство, так как руки фигуриста все в крови, а кожа содрана точно не инструментами. Но почему? Вопрос даже не в том, почему он решил убить себя, а в том, почему именно так? Почему вместо таблеток и щадящей пули парень выбрал обливаться кровью с отваливающейся кожей и глазами? Откуда у него появилось столько силы и безумия? Что стало с этим человеком? Эти вопросы не находили ответа, только множились, давили, как тяжёлый воздух перед грозой. Хотя был ли он на тот момент ещё человеком? Или уже чем-то иным? — Что с лицом? — немного хриплым голосом произносит Женя, подходя спереди. Петя даже не сразу замечает его. Только тень падает на экран, а чужое присутствие начинает слегка давить рядом. — Марсак убил себя, — ровно отвечает Петя. Ужасные слова, которые всё равно не передают весь ужас. В них нет ни запаха, ни вида, ни того, как это на самом деле звучит внутри головы. Просто сухая формулировка, за которой ничего не спрячешь. Женя почему-то не отвечает. Гуменник поднял на него глаза и встретил взгляд на грани безразличия и ликования. Этот взгляд был странным. Не открыто радостным, не откровенно холодным. В нём было что-то другое, почти незаметное, но от этого ещё более неприятное. Как будто внутри что-то щёлкнуло, и теперь всё стало на свои места, но не так, как должно было. Петя знал, что друг не видел Кирилла таким, каким его видел он в раздевалке, и Петя мог предположить, что Женя действительно верит в то, что все эти слова — его позиция, хотя Гуменнику казалось, что ни один профессиональный спортсмен не мог в это поверить. Они слишком хорошо знают цену словам, цену давления, цену того, что говорят за тебя. Но даже если Семененко верит, не будет же радоваться чьей-то смерти. Тем более такой. — Всё хорошо? — спрашивает Петя. Вопрос звучит тихо, но в нём есть напряжение. Почти незаметное, но ощутимое. — Да, — Семененко приходит в себя. — Жаль… И, развернувшись, он уходит. Гуменник сопровождает его долгим взглядом. Он не был святым, как его многие представляли, но тьму чувствовал. И сейчас особенно сильно. Она будто тянулась откуда-то изнутри происходящего, не от слов, не от фактов, а от людей.