intersections.

он ненавидит их пересечения. каждое оканчивается дырой в грудной клетке и кровавой рвотой, немеющими от потери крови ладонями и пробитым черепом. сломанной челюстью и рёбрами. персонально для Ацуши – оторванной конечностью. персонально для Рюноске – разъебанными лёгкими. едкими словами, оставляющими кислый вкус на языке, скребущими черепную коробку, въедающимися в кожу – для обоих. хуже этого только притворяться, что им не хочется друг-друга убить. он не успевает увернуться, и из легких выбивает весь запас кислорода, когда он тормозит спиной, пробивая стену, и проезжая по асфальту пару метров. ноги дрожат. он сплевывает красные сгустки на треснувший бетон, хватая ртом воздух, как захлебывающийся водой котенок, которого все же решили утопить за ненадобностью. впрочем, его попытки бессмысленны, потому что вдохнуть Ацуши не может. регенерация мучительно медленна и неприятна. сломанные позвонки срастаются под кожей, и его передергивает от подкатывающей к горлу тошноты. волосы на загривке встают дыбом, и он по инерции дергается вперёд. чёрные иглы не успевают достать, зацепив только воздух. несколько белых волосков падает в кровавую лужу. – ещё скажи, что помочь хотел. – он выплевывает слова хрипло, вытирая рот рукавом. у него ссаднит горло. у Рюноске на лице такое отвращение, будто это он только что кровью харкал в асфальт, униженный и отвратительно слабый перед своим врагом. он фыркает так презрительно, что его хочется придушить собственными руками. но переключается на настоящего противника. у Ацуши на языке ненависть танцует с металлическим вкусом. он поднимается только ему назло. он ненавидит этот взгляд. и опережает расëмон лишь на два мгновения. первое портовая псина потратила на презрительный взгляд. второе – на сухой кашель. Накаджима растягивает губы в победоносной улыбке. немного безумной, кровавой, украшенной выбитыми зубами. ... он ломает эсперу ноги. он уже беззащитен, уже неспособен сражаться. это лишь мера предосторожности. мера, позволяющая горящим лёгким сделать один болезненный вдох, и перевести взгляд на.. напарника. он вытирает рот от кровавой рвоты, и даже не пытается встать. голова болезненно пульсирует, и кажется тяжелее раз в двести.. наверное, потерял много крови. Ацуши почти наслаждается своей агонией. дыра в груди уже давно регенерировала. стягивается рассеченая кожа, но где-то под внутри он ещё чувствует, как с влажным хлюпаньем срастаются его кости. воздух выжигает глотку, и от этой боли его голова восхитительно пуста. ни одной мысли. он даже Акутагаву проклинать не хочет, за то, что тот вмешался. в его битву. ворот рубашки впивается глотку и он давится слюной, когда его насильно заставляют подняться, схватив за воротник. он наугад бьет локтем назад и кусает губу, давя разъезжающуюся по лицу ухмылку, когда чувствует, что попал. сражение давно кончилось, но сейчас, когда каждый вдох впивается в глотку, когда животное внутри него мечется, обостряя каждое чувство, когда волосы на загривке шевелятся, предчувствуя каждое движение в его сторону.. ..сейчас трудно остановится. Ацуши сдерживает едкую улыбку, облизывая пересохшие губы. за эту выходку он немедленно вознагражден пронзающей плечевой сустав болью. он невнятно шипит и перехватывает расëмон ладонью, прежде чем вытащить иглу из плеча и развернуться. рука красная и мокрая, но ему все равно. он даже не трансформировал её. отрезанные пальцы отрастут быстро. но Акутагава, в отличие от него, восхитительно контролирует своего зверя. он спокоен. обманчиво расслаблен. Рюноске остужает его пыл. у него глаза холодные. когда Ацуши стал таким кровожадным? Рюноске его стремлений к сражению на смерть не разделяет. сейчас. его плащ снова.. просто плащ. как необычно для него – не бить в морду до кровавых соплей, но отступать первым. эта мысль заставляет Накаджиму подавлять нервный, почти истеричный смешок. ему до зуда в глотке хочется вывести его из себя. нарваться. довести его до исступления, и пиздить друг друга, пока один не рухнет. даже если проигравшим будет он. держиться ведь из последних сил. Акутагаве достаточно одного удара. и все закончится. останется только фантастически пустое небытие. Ацуши втягивает воздух носом, прежде чем отпустить расëмон. в ушах только шум, поэтому он не слышит Акутагаву даже со звериным слухом. или слышит, но не понимает. у него после сражения не остаётся ничего, кроме бешенства в крови. и желания выжить. у него дрожат колени. ... Рюноске снова тянет его за ворот рубашки, рывком ставит на ноги, заставляя рвано хватать воздух ртом, встряхивает и почти выволакивает из подворотни. на их противника даже время не тратит – он уже никуда не уйдет. нагрянет мафия и агенство, и устроят новое побоище за право выбить пленному зубы и выкрутить каждый сустав в теле. он свою часть работы уже выполнил. – я тебя не просил. – Ацуши огрызается и хрипит, пытаясь перебирать ногами, но он выдохся, а Акутагава – нет. он небрежно прислоняет – может быть, скорее швыряет – чужое тело к одному из транспортных контейнеров и скрещивает руки на груди. ждёт. – и не надо. – его передергивает от одной мысли об этом. – отъебись. – заткнись и регенируй. так мило с его стороны. проследить за тем, что напарник не сдохнет, если тигр все-таки решит послать его нахуй. взамен – ещё не благодарность, но близко – он следит за Рюноске, чтобы тот не выблевал собственные лёгкие. ..ночью здесь восхитительно пустое небо.