Шмель на крапивном цветке

      Проходящие мимо ссутулившегося Михаила люди не обращали на него ни малейшего внимания. У всех были свои заботы, есть ли им дело до какого-то там парня, который, кусая губы, прожигал взглядом дорогу перед собой. Никто даже и представить не мог, сколько злости в нём было в этот момент, как сильно Селиванов держался, чтобы не сделать что-нибудь глупое.       Каскадёр был неимоверно требователен к себе, он умел делать многое и хотел ещё столькому же научиться, а потому достигаторство, приобретённое с возрастом и навыками, закладывало теперь чуть ли не фундамент его личности. Вот только это качество ощущалось вовсе не внутренним стержнем, который вёл к победе, а непосильной тяжестью, проявляющейся, как болезнь, как чага, разросшаяся на изящном худом стволе берёзы, медленно, но верно отравляющая дерево. Оттого желание добиваться новых высот стало непреклонной обязанностью для Микки, и ошибаться было нельзя. Непростительно было запнуться, выполняя заученный трюк, если это была не тренировка, недопустимо сделать упражнение хуже, чем вчера, отжаться меньше раз, слабее ударить, не подтвердить собственные ожидания.       Осмысленность безусловно помогала парню не так сильно сходить с ума из-за неудач, ведь тело не железное, и всё-таки иногда что-то может не получиться, но поблажек он себе не давал. Иногда лишь со скрипом зубов соглашался с тем, что сегодня не его день, но в тот же миг делал очередную попытку, зарабатывая новый синяк или, упаси господи, травму, которых было у него бесчисленное множество. И хотя спокойствие и возвышенность духа зачастую и охлаждали его пыл, заставляя смириться с собственной неидеальностью, но, когда случались вспышки, контролировать их не удавалось.       Это была одна из них. Михаил несколько дней усиленно тренировался, идя к поставленной себе цели. И что-то он явно делал неправильно, может техника подводила, недостаточная растяжка, переусердствование или, может, голод? Одинокая мысль, словно невинная овечка, попавшая в стадо разъярённых, некормленых волков, у которых слюна капала с острозубой вонючей пасти, была разодрана в клочья. Эта здравая и много объясняющая мысль петляла где-то в закоулках разума, словно отшельник-неудачник, ненавистный коллега по работе, загнанный, забитый, как школьник, не прижившийся в коллективе. Селиванов иногда прибегал к глупейшему, на здравый взгляд, наказанию себя — голоду. Он мог пропустить один приём пищи, а мог, преисполнившись ненавистью к себе, не есть вообще. Вот и в этот раз шли уже вторые сутки, когда в его организм не попадало ничего, кроме воды. И в этом виде страданий Микки вообще не замечал проявлений селфхарма, ведь для него это был вполне обыденный процесс, преследовавший его на протяжении всей жизни, присущий карьере "каскадёра". Не поел, что в этом такого, нужно больше стараться, приложить усилия! А то, что энергия тратилась намного быстрее и не могла восстановиться из-за отсутствия пищи, это его не волновало, было ослаблением, которое, точно очередной тернистый путь, нужно было преодолеть. Бывало, что он приходил домой без сил и, когда испытывал уже с ума сводящее изнывание желудка, миловался над собой, употребляя мизерную порцию чего‑нибудь. Затем снова мучился, и на следующий день просыпался с полным осмыслением того, какой он всё-таки редкостный дебил, и восстанавливал своё питание, охлаждал пыл и успокаивался, на время забывая о ненависти.       Но в данный момент он находился на ступень ниже принятия собственной уязвимости и потому был более беспомощен и хрупок. Захлестывающая злость утробно клокотала внутри, пока Михаил снова и снова пинал камушек, преграждающий ему путь. Мышцы ныли сильнее обычного, почему и приходилось слегка прихрамывать, будто шарнирная кукла. Сумка через плечо ужасно натирала, хотя почти не шевелилась от такой неспешной ходьбы; тело стало чувствительнее из-за голода и изнурительной тренировки. В голове шумно копошились различные мысли, от которых не получалось избавиться. Медитации, которыми раньше пользовался Селиванов сейчас не помогли бы, ведь он был зол и не способен самостоятельно усмирить разум, это только разжигало в нём новые порывы ярости, сметающие внутри все рамки.       Он остановился и до того стиснул челюсти, что лицо исказилось в недовольстве, будто на него внезапно вылили ведро ледяной воды. Громко выругавшись, Микки глубоко вдохнул носом и побежал. Парень постоянно курил, к тому же имел проблемы с дыхалкой, из-за чего бегать просто ненавидел. Через десять секунд он уже задыхался, но останавливаться не хотел. Боль сковала икры, кожа горела, словно её обжигали крапивные кусты. Девушка, что шла рядом, вздрогнула от резвости и отскочила в сторону, но Селиванову было плевать, он не хотел думать, старался сосредоточиться на тяжести нового «испытания», на нытье мышц, на нехватке воздуха.       Дом уже показался из-за забора, а Михаил всё продолжал нестись, и остановился только у подъезда, схватившись за ручку. Свистящие дыхание ужасало, в глазах темнело, а ноги подкашивались. Всё тело покрылось потом, стало липким, пальцы на руках похолодели и задрожали. Кое-как достав ключи, парень пробрался в подъезд и чуть ли не на четвереньках дополз до своей квартиры, благо жил не высоко. С замком он справиться не смог, одышка была настолько сильна, что руки брала неистовая тряска. Ключ просто не попадал в щель, отчего ощущалась, что нервы, словно натянутая струна, вот-вот лопнут с оглушительным треском. Очередная попытка завершилась неудачей, скудная металлическая связка упала на пол, разнеся по подъезду неприятное эхо. Каскадёр выпрямился и прикрыл глаза. Капля пота, стремительно обогнувшая скулу, скатилась до самого подбородка и, щекоча его, полетела вниз, беззвучно упав на бетонную площадку.       Щелчок замка напугал Михаила и одновременно с тем напряг внезапностью. У него совсем вылетело из головы, что он был не один, и, когда уходил, квартира не пустовала. Всё сосредоточение было затуманено гневом, отчаянием и слабостью, которые, как снежная лавина, беспощадно накрывали сознание. Дверь открылась, из-за неё высунулся мужчина и с лёгким удивлением оглядел Микки, который выглядел как облитый водой кот: взъерошенный, с напуганными глазами, где расширившийся зрачок почти закрывал васильковую радужку. — Ты чё?.. — растерянно спросил Шабельников, продолжая ошарашено глазеть на слишком потрёпанного каскадёра, вид которого заставлял всё внутри сжиматься. — Нормально всё, — тяжело дыша, прохрипел Михаил, облокачиваясь на дверной проём. Он весь согнулся, громко закашлявшись, впился пальцами в металлическую раму, что отозвалась неприятным скрипом. — Нормально? — возмутился Илья, чуть не поперхнувшись воздухом. Он был в шоке от такого перфоманса. Отошёл на пару шагов назад, чтобы друг мог войти в квартиру без препятствий, и снова нахмурился, взглядом буквально облизывая парня, — Ты ебанутый? Чё случилось вообще, тебе плохо? Воды может, или… — обеспокоено затараторил мужчина, наклоняясь, чтобы увидеть лицо. — Я сказал — нормально, — сипло буркнул Селиванов и кое-как разулся. Он сделал качающийся шаг в небольшую прихожую и чуть не повалился с ног, цепляясь обессилевшими руками за край комода и царапая ногтями лаковое покрытие.       Сатир схватил его за предплечье, стараясь удержать и почти сразу сковал в сильных объятиях, напряжённо глядя в побледневшее, худое лицо. Кудрявый сквозь одежду ощутил, как холоден его друг и испугался ещё сильнее. Микки отличался крепким здоровьем, редко болел, ведь старался уделять много времени физическим нагрузкам, силе тела и духа, но сейчас что-то подсказывало, что эта система дала сбой, будто прочный на вид, отреставрированный дом внезапно рухнул, потеряв былое величие, а вместе с ними всю свою важность и достоинство. Собственной грудью Шабельников ощущал, как стремительно и лихорадочно колотилось сердце у Михаила, отчего тревога окатила мужчину новым порывом колкого ветра, оставлявшего на коже раны, точно от маленьких стеклянных осколков. — Да ты на ногах еле стоишь и дышишь, как старый туберкулёзник! — всё нервничал Илья, крепко сжимая парня в руках. Ему было страшно и странно, что вообще это произошло. А что "это" он и сам не понимал. — А ты… Добить меня решил? — хрипло пробормотал Микки, жмурясь от боли. Ему очень захотелось прилечь, может даже прямо тут, без сил, хорошенько приложившись затылком об пол. Крепкие объятия сейчас были совершенно некстати для его физического состояния, но каскадёр даже не старался сопротивляться, понимая, что глубоко в душе ему от этого немного легче. — Да что с тобой? — громко спросил пародист и наконец освободил Мишу, вновь со страхом оглядывая его.       Парень скинул с плеч сумку, вытер влажный лоб и бодро, из последних, как оказалось, сил проследовал в комнату, где повалился на диван. Он снова оглушительно закашлялся, пугающе сгибаясь. Капельки пота торопливо стекали по вискам, отчего Селиванов принимал ещё более болезненный вид. Шабельников озадаченно смотрел на всё, стараясь излишне не эмоционировать, чтобы не нагнетать обстановку, хотя явно был в панике. Он никогда не видел Микки таким, ведь раньше не находилось причин, чтобы парень просто без сил лежал, как измотанный, забитый скот. Михаил устало прополз взглядом по раскрытым занавескам, по веткам деревьев, колышущимся за стеклом, затем оглядел свои шкафы и наконец зацепился за напряжённого, зажатого в позе, хмурого, грустного и задумчивого Сатира. — Ты бы видел своё ебло, Илюх, — тихо фыркнул Селиванов и слегка улыбнулся. Когда он немного пошевелился, то к омерзительной боли и слабости в мышцах, добавилась резь в желудке, что разошлась по всему туловищу, заставив парня задержать дыхание. — С твоим-то чё? — скорбно спросил пародист, поджимая губы. Продолжавший стремительно бледнеть Микки совсем не радовал его своим видом, а внутри всё сжималось от жалости и лёгкого, щекочущего нутро, раздражения из-за такой явной отчуждённости парня.       Михаил не ответил, слегка сощурившись от очередного раската боли, которая теперь отдавала в верхнюю часть тела. Он до сих пор тяжело дышал носом, ощущая колкость в висках. Кадык медленно дрогнул, когда Микки тяжело сглотнул липкую слюну. Ему стало неловко от того, как он пытался увильнуть, хотя соврать или свести всё в шутку не получилось бы в любом случае, но мысль всё ещё пыталась сформироваться.       Илья ничего не говорил, его глаза, большие и добрые отражали всё, что было внутри, даже заблестели сильнее, подтверждая высшую степень переживаний мужчины, который всё ещё надеялся услышать хоть какой-то объясняющий комментарий. А Селиванов не поддавался, изредка размыкал побелевшие губы, чтобы глотнуть больше воздуха. Внутренние спазмы сильно изнурили его, отчего держать лицо стало непостижимо трудно. Капли пота виднелись теперь и на лбу, который постепенно нагревался. Поднималась температура. Это напрягало и самого Михаила, ведь все симптомы ударили градом, одновременно наседая и не давая даже шанса воспротивиться. — Ну, может хоть что-нибудь скажешь? — тихо спросил Шабельников, сжимая руки в кулаки. Он быстро оглядел комнату и взял с тумбочки полупустую бутылку воды, протягивая парню. — Айкос дай, — дрожащими пальцами взял полторашку и, открыв, опустошил её в одно мгновение. Часть пролилась мимо рта, стекла по щекам на подушку, обмочив и так влажные волосы на затылке. — Я в ахуе, Мишань! — чуть ли не закричал Сатир, — Какой айкос нахуй, ты хрипишь, как не пойми кто! — возмущался мужчина, хмуро глядя на него, — Ты припёрся домой в состоянии, как будто тебя арматурой отпиздили, лежишь бледный весь, трясёшься, еле на ногах стоишь, нихуя не говоришь, что с тобой, и единственное, что я от тебя слышу, это: "дай айкос"?! — тараторил он, стараясь успокоиться и перестать повышать голос. — Я сам тогда, — закатил глаза младший и приподнялся на локтях, чтобы встать и дотянуться до курительного устройства, лежавшего на тумбочке под телевизором.       Шабельников положил руку на плечо парня и слегка нажал, буквально вдавливая обессиленное тело обратно в подушку. Каскадёр подчинился, не имея возможности оказать сопротивление. Изнеможение не позволяло ему приложить больше усилий. Плюхнувшись обратно, он скривил губы. Живот кололо изнутри, видимо организм был совершенно не доволен таким бессовестным пользованием собственных, ничем не подпитываемых сил. В ногах проскользнула судорога, заставив парня дернуться. Он осторожно посмотрел на шершавую ладонь, что до сих пор вжимала его в диван и поднял глаза на кудрявого. Тот стоял, усердно напрягая губы, и по его лицу было заметно, что он действительно чуть ли не плакал.       Микки искренне не понимал такой бурной реакции, будто он умирает, а не просто плохо себя чувствует, это даже слегка раздражало его. Каскадёр видел не только заботу, но и попытку ограничить свободу, подчинить, отчего хотелось взбрыкивать, словно молодой, сильный и строптивый жеребец, не повинующийся назойливому конюху. Он дёрнул плечом, желая сбросить руку Сатира, но не вышло, только боль от этого движения, словно шипастые лозы обвила всё тело, отчего какой-то немой, позорный полустон вырвался из его уст. — Бля-я-я, Илюх, — сдавленным шёпотом пробубнил Селиванов, жмуря глаза.       Пародист почти проронил слезу, шмыгнул носом, вытер глаза и поднял голову наверх, шумно вздыхая. Взяв себя в руки, мужчина вновь серьёзно посмотрел на друга, выглядевшего, будто разрубленный пополам дождевой червь. Микки закашлял, хрипя точно забитый медведь, он согнулся, скрещивая руки на животе и сморщился. — Что за тренировка у тебя была? — сурово спросил Шабельников, опуская холодный взгляд на худощавое фактурное лицо, по которому вновь стекла капля ледяного пота.       Михаил не ответил. Он слегка разомкнул обветренные, пугающе бледные губы и не смог издать звук. Или не захотел. Вместо это его зубы вдруг оглушительно застучали, да и сам парень покрылся мурашками. Поднималась температура, и всё тело затряслось от холода. Каскадёр разозлился ещё сильнее на такую несправедливую, как казалось, реакцию организма на его самонаказание. На самом же деле это было просто каким-то верхом его мазохистских наклонностей, но с таким серьёзным и укорительным ответом от себя самого он ещё не сталкивался. Он проигнорировал вопрос друга и только прошипел что-то матное, почти неразборчивое из-за интенсивно отбивающих неравномерный ритм зубов.       Шабельников слегка поднял брови, коснувшись рукой огненного лба. Лицо его скривилось в новом беспокойстве. Пародист окинул взглядом комнату, разыскивая домашнюю одежду парня. Она лежала на кровати. Дотянувшись до неё, Сатир даже неприлично ловко стянул с каскадёра влажные треники, чуть ли не насквозь пропитавшиеся потом. Вместе с ними снял с парня носки и отшвырнул всё куда-то в сторону. Он слегка передвинул разнывшиеся ноги младшего и кое-как надел на него шорты. Микки старался подсобить как мог, насколько сил хватало. Каждое движение только сопровождалось его скрипом и сдавленным выдохом через сжатые до боли челюсти. Илья осторожно расстегнул кофту, сосредоточенно занимаясь своим делом. Селиванов пристально следил за всеми движениями Шабельникова, стараясь почти не дышать. Желудок по ощущениям сунули в беспощадный гидравлический пресс с шипастым покрытием. Оголённая сырая кожа мгновенно покрывалась мурашками, а пальцы старшего обжигали её льдом. Парень сам рывком снял майку и тут же съежился от холода и боли. Илья как можно скорее напялил на него футболку и сразу же крепко обнял, прислоняясь всем телом. Он осторожно, чтобы не сделать лишний раз больно, расположил голову на плече у Микки, поглаживая его согнутую спину. — Эх, Миша, Миша, — прошептал мужчина, носом утыкаясь в горячую и влажную, с выступающим кадыком и слегка рельефной кожей шею каскадёра.       Этот самый Миша не отвечал, скрестив руки на чужой спине. Теперь помимо физической боли, которая и так заставляла его задыхаться от силы ощущений расщепления абсолютно всех мышц, растворения в собственной кислоте желудка и злющего холода, от которого зубы вновь застучали, невзирая на тёплые объятия Ильи, внутри вырос непреодолимый барьер из бронированного стекла, которое невозможно ни разбить, ни перелезть, ни обойти. И барьер этот не позволял Селиванову просто сказать, что с ним случилось. Сознаться, что он сам себя в такую яму сбросил и, может даже, хотел, чтобы всё так плохо закончилось, чтобы пострадать, ведь не справился с поставленной целью, и сжирал себя самостоятельно. — Ради Бога, ложись под одеяло, — Шабельников наконец отлип и выпрямился, в одно движение расстилая постель, стоявшую неподалёку от дивана, — Тебе помочь встать? — обеспокоено спросил он, оглядывая каскадёра. Михаил мотнул головой и себе назло резко встал, перебираясь на новое ложе. Он залёг, как в гроб, скрестив руки на груди, — Ясно, — вздохнул мужчина, накрывая того одеялом по самую макушку.       Он смирился с тем, что в данную минуту не сможет услышать правду о том, что же случилось. Шабельников сходил за градусником и сунул его другу. Выждал время и сморщился от громкого пищания, знаменующего повышенную температуру. Микки протянул прибор, выглядя в этот момент максимально виноватым и выжатым, как потрёпанная, грязная игрушка, найденная в луже у мусорки. Глаза болезненно блестели, а лицо моментами почти незаметно кривилось от внутренней, едва выносимой боли, которая молниеносными раскатами поражала тело, будто кто-то скрежетал вилкой по тарелке. Ощущалось так же тяжко и омерзительно. — Тебе похавать может чего-то? — спросил Сатир раздражённо-заботливо, окидывая Михаила изучающим взглядом. — Нет, не надо, — чуть ли не позеленел Селиванов, жмурясь и вновь накрываясь по самый нос, — Я, по ощущениям, щас блевать буду, — дрожа, прошептал парень. — Блять, нет! — скривился Илья, отскакивая. Брезгливость взяла вверх, но он тут же усилием переборол её, присаживаясь обратно и хмурясь, — А ты ел что-нибудь? Может у тебя обезвоживание и водички попить надо?..       Тут Микки вновь ощерился и посерьёзнел. Брови его поползли к переносице, а вид снова сделался каким-то чересчур враждебным. Опять сработал барьер, вновь выросли шипы, обострились клыки. Один вопрос про еду, почему же он сработал как спусковой крючок? Или суть крылась намного глубже? Наверняка.       Парень засопел и посмотрел куда-то в сторону, жмуря один глаз от навязчивой боли, вновь пронзившей тело. Где-то внутри заскрёбся страх. Что же сделать, как избежать такого состояния, ведь вряд ли есть какая-то волшебная таблетка, что вмиг вылечит всё. А как быть, если просто "поесть" ситуацию не исправит. Теперь и это омрачило вид каскадёра, буквально транслируя его страх и смятение на лицо.       Сатир с удивлением смотрел на него, возникал немой вопрос, который он старательно не задавал, по полкам разбирая, осмысливая поведения своего партнёра. Мужчина совсем не хотел давить, но в то же время его неимоверно ранило, что все попытки помочь, так жестко пресекались. Он ещё некоторое время разглядывал подозрительно блестящие голубые глаза Миши, затем встал и ушёл на кухню. Пришлось экстренно думать, что делать, но вернее всего в данный момент оказалось дать Микки ещё попить. Шабельников принёс большую кружку и протянул её ослабевшему другу. Тот осторожно присел, точнее попытался нормально подползти к подушке, чтобы было удобнее, но в итоге только весь изругался шёпотом и опять затрясся от холода. — Попей, Миш, а я щас… парацетамольчик найду, может ещё что у тебя есть, — залепетал Илья, испытывая то странное, пробуждающееся обычно при общении с дочерью, чувство необыкновенной заботливости, будто он становился очень большим и должен был собою закрыть бедного, в этом случае, каскадёра, который внезапно в его глазах принял совершенно детский и невинный вид.       Селиванов только нос сморщил, осторожно прикасаясь губами к холодной керамике. Он боролся с сильнейшей тошнотой, отчего не хотелось пропускать в себя даже воду. Приходилось делать небольшие глотки, лишь бы в край не усугубить ситуацию. Ему наоборот омерзительно стало от этой всей напускной бережности. Но парень молчал, ловко связывая руки назойливому желанию воспротивиться, что временно его обезвреживало, но не уничтожало полностью. Мужчина ушёл на кухню, рыться в скудной аптечке каскадёра, затем поставил кипятиться воду и нашёл даже куриную спинку, из которой можно было сварить неплохой бульон страдальцу для начала его пути исцеления.       Таблетка была принята, но колотило знатно, вода просилась наружу, сильно тошнило; боль импульсами пробивала желудок, отчего Михаил уже не стыдясь морщился и крючился в кровати, так как остался один в комнате. Сатир возился, попутно гугля, как можно облегчить состояние Селиванова и прикидывал, насколько совпадали симптомы со всякими страшными приступами, болезнями и прочим, что могло внезапно приключиться с его любимым. Микки кряхтел, жмурясь до цветных кругов, раскусывая нижнюю губу чуть ли не до крови, чтобы этой острой вспышкой перекрыть внутреннюю резь. Илья, заглянув в комнату, наблюдал, как копошился каскадёр. Дыхание снова спёрло, а глаза почти наполнились слезами. Мужчина переживал, поймал себя на мысли, что готов отдать всё свое здоровье, лишь бы Миша сейчас так не мучился, перенять всё на себя, в лепёшку разбиться, чтобы только не видеть этих душераздирающих страданий. Нужно было взять себя в руки, потушить инфантилизм и здраво посмотреть на ситуацию, прикинуть, что он реально может сделать, чтобы друг пошёл на поправку. Глубоко вздохнув, Шабельников подошёл к плите, вытирая помокревший лоб.       Вернулся уже с кружкой чая и подсушенным на сковородке кусочком батона. Поставил на прикроватный, наполовину застеклённый столик всё, что принёс и сел на край дивана. — Немного поешь, там пока бульон сварится. Может полегчает… — задумчиво пробубнил мужчина и с лёгкой улыбкой посмотрел на Микки, который выглянул из-под одеяла, щурясь.       Похож он был на хорька, высунувшегося из норки, а может даже больше смахивал на куницу. Шабельников выкинул из головы это странное сравнение, внимательно разглядывая бледное лицо. В ореховых глазах его читалось беспокойство, плотными лозами переплетавшееся с любовью, такой сильной, что это Михаил ощущал очень явно. Даже не задумываясь, понимал, чувствовал тепло, источаемое мужчиной. Это щекотало через щель латных доспехов, но не становилось причиной их снятия. Так думал Микки, и это ему не нравилось. — Не хочу я есть, меня тошнит, — тихо пробубнил каскадёр и закашлялся, вновь сворачиваясь в клубок от боли. — Чай выпей тогда. Он сладкий. Тебе нужно брать откуда-то силы, чтобы восстанавливаться, — грустно, но в то же время строго проговорил Илья, непрерывно глядя на того. — Не хочу, — отозвался парень и наконец ровно лёг, уставившись в потолок. Пот до сих пор лился с него ручьями, мокрые волосы нелепо лежали, сбившись во влажные неряшливые пряди. Взгляд его был не сосредоточен, а зрачки, казалось, подрагивали. Он медленно моргал и изредка слегка напрягался, претерпевая простреливающую до содроганий боль. — Как ты себя чувствуешь, м? — вздыхая, спросил Шабельников и медленно поднялся. Он пересел на кровать, уничтожив расстояние между ними. В глубине души мужчина надеялся, что это станет неким усложнением для тупого, прямолинейного игнора со стороны партнёра. — Терпимо, — прошипел сквозь зубы каскадёр и поджал губы. Теперь он старательно смотрел вверх, чтобы не столкнуться взглядами.       Сатир грустно хмыкнул и осторожно пригладил тому чёлку, стараясь уложить её так, как обычно ходил Миша — налево. Парень не сопротивлялся, но и не поддался, когда тот переместил руку на щёку и слегка повернул к себе его голову. Не смотрел, специально взгляд не отводил от потолка, зараза. Илья улыбнулся сильнее, сдерживая смешок. Микки нахмурился и даже с недовольством зыркнул на него, остановив свои холодные голубые глаза на чужих блестящих, добрых. Он не понял, что смешного произошло, но почему-то сам почти невзначай приподнял уголки губ, но тут же напрягся, мрачнея. Мужчина внимательно изучал его выражения лица, тревога внутри слегка отпустила, когда он осознал, что всё-таки смог вновь коснуться Миши и не уколоться о шипы, которые каскадёр так рьяно выпускал. Тёплая рука лежала на обжигающей, влажной коже фактурной скулы, слегка поглаживая её большим пальцем. Илье казалось, что Селиванов всё же начинал оттаивать, и он не спешил, по опыту зная, сколько времени это может занять и вообще, что ему вполне могло показаться, что это Микки так умело сделал вид, что подпускает к себе, но вмиг ощетинится, раня ядовитыми иглами. — Ну чаю-то ты попей. Может лучше станет, — вновь тихо проговорил Шабельников, чуть дёрнув губами.       Михаил по-детски закатил глаза с нескрываемым раздражением, а затем, морща прямой нос, посмотрел на кружку, из которой струился пар. Он ещё не успел сделать движения в сторону опустошения посудины, как почувствовал новый позыв тошноты, отчего даже руку не стал тянуть. Парень содрогнулся и зажмурился, кривя губы. Мужчина вздохнул и провёл пальцами по влажным чёрным волосам, поднимаясь с постели. Внутри клокотало заботливое раздражение и беспокойство, что пухло, словно плесень — пушистая и токсичная. — Воды пей тогда много, я принесу сейчас, — вновь приказным, но мягким тоном произнёс Сатир и метнулся за бутылкой на кухню. По возвращении всучил её Мише, всем своим видом намекая, что лучше повиноваться и не спорить, — Знаешь сколько раз Таюшка при мне болела? Ахуеть сколько! — упоминание дочери сразу расшевелило его, — И всегда я придерживался правила, что чем больше воды ты пьёшь, тем больше хуйни из тебя выходит, и ты быстрее здоровеешь. Так что пей, Мишаня, пей.       Микки сконфузился, натянув на лицо неясное выражение смятения, недовольства и чего-то ещё болезненного, не расшифровываемого. Хотел что-то возразить, но снова закашлял и заматерился, шёпотом проклиная всё вокруг. Он прижался губами к горлышку бутылки, постепенно осушая её. Сразу выпить полтора литра не получилось, но это и не было целью. Отстраняясь, каскадёр прикрывал глаза от боли и раздражения, которое теперь в повышенной мере вызывал у него Илья. Эмоциональная усталость словно моллюск-прилипала на якоре болезни, что и так тянул вниз. Хотелось просто перестать чувствовать, лишиться тела, физической оболочки, что вдруг стала такой тяжкой и невыносимой ношей, придавливающей, точно кто-то пытался сдвинуть скалу. Пластик выскользнул из рук, остатки воды расплескались по постели, простыня моментально стала омерзительной чавкающей массой. Михаил закатил глаза, опустившись на подушку. Нервный срыв приближался стремительнее скоростного поезда.       Шабельников подхватил бутылку и нахмурился, оценивающе глядя на то, как его друг шатался на грани взрыва. Только взрыв этот был бы совсем не внушительным, на тлеющем фитиле всё бы завершилось, но ярость закипала внутри лавой. Заметно было по проскальзывающей носогубной складке, появляющейся, когда Микки стискивал зубы. Илья сдерживал смех, глядя на это сочащееся изо всех щелей недовольство. Он поднялся, отставив полторашку, вернулся уже с полотенцем. Лицо Сатира для каскадёра было красной тряпкой, поджигающей злобу: эти поджатые в усмешке губы, прищур и лёгкая хмурость, сопровождаемая привычными морщинками, расходящимися в уголках глаз, таких влюблённых, усталых, полных тепла глаз. — Хуета, — слабо, но раздражённо вздохнул Селиванов, отодвигаясь к окну от пятна, растянувшегося на значительную часть кровати. — Быстро высохнет, — просто ответил мужчина, протирая хлопковой тканью потемневшую простынь, — Можно феном ещё посушить. У тебя есть? — спросил он, но понял, что слова прозвучали в абсолютную пустоту.       Микки тяжело смотрел в окно, на улицу, по которой совсем недавно бежал, пожираемый ненавистью от слабости собственного тела. Сколько бы он не тренировался, ему всегда было недостаточно. И это "недостаточно" надвигалось свинцовой тучей, с методичной точностью обжигая ливневым столбом. Сатир шуршал рядом, успокаивающе и в то же время невероятно назойливо. Парень прикрыл глаза, поддавшись тоскливой усталости. Боль, точно стальными крюками, впивалась в мышцы и внутренности, поражая их болезненной коррозией. Пока он не шевелился, отвратительные ощущения почти растворялись, каскадер привыкал к ним, как кожа осторожно и медленно привыкает к горячей воде.       Убрав влажное полотенце, Шабельников снова с нежностью и долей грусти посмотрел на друга, тихо вздохнув. Буря, безжалостно сметавшая всё внутри, умело скрывалась, лишь изредка вырываясь нервным подёргиванием век. Мужчина душил себя, закрывал рот, чтобы не приставать с вопросами, которые просто распирали. Он действительно видел теперь сходства Микки с ребёнком, внезапно закрывшимся от родителя, и приходилось пересиливать себя, давать волю, не набрасывать поводья на свободного и практически целиком независящего от него человека. Запах бульона отвлёк его от очередного внимательного осмотра Селиванова, пришлось отлучиться. Он встал над кастрюлей с кипятком, пусто глядя на плавающую там курицу. Илья не знал, зачем он здесь стоит, просто что-то подсказало ему, что Мише требовалось пространство, чтобы думать. Мужчина присутствовал, но старался не наседать, только созерцал, принимая участие.       Каскадёр лёг удобнее, уползая дальше от пятна. Таблетка понемногу начинала действовать, температура понижалась, звериный холод отступал, но он только сильнее зарылся в одеяло, прикрыв глаза. Голова трещала, в висках пульсировала кровь, слышно было чёткие, ритмичные удары сердца, точно шагали дивизии. Судорога, внезапная и болезненная, вновь скрутила измученный желудок, заставив почти беззвучно позорно застонать. Сжимаясь в нервный узел, Миша ещё раз подумал о том, как же ничтожно его тело и как легко его сломать. Усталость, неподъёмная и удушающая, навалилась с новой силой, распластывая парня, как резиновый сапог, безжалостно давящий улитку в дождливый день, с характерным треском тонкой, но такой красиво завораживающей ракушки. Сон, беспокойный и чуткий, тонкой завесой прикрыл разум Микки, в котором он не чувствовал таких сильных и навязчивых, простреливающих судорог.       Шабельников помешал варево и присел за стол, подпирая подбородок кулаком. Он перебирал варианты того, чем мог заболеть Михаил или что так резко подкосило его. Выудив из кармана телефон, мужчина принялся заново гуглить симптомы и с каждой новой открытой ссылкой ужасался сильнее: всё варьировалось от гриппа и отравления, до формирования опухолей. Ничего нового, но это явно не успокаивало и так взбаламученные нервы Ильи. Он закусил губы, судорожно вчитываясь в страшные диагнозы. Внутри всё чесалось, тряслось и расстраивалось, будто струны в старом рояле, совсем ссохшиеся от натяжения. Слишком зациклившись на пугающих словах, Сатир медленно поднялся со стула и заглянул в комнату. Взгляд его зацепился за напряжённое, но в то же время затуманенное почти прозрачной безмятежностью лицо дремлющего Михаила, который весь свернулся клубком, обнимая себя руками в области живота. Дышал он тяжело, сквозь сон всё-таки чувствовал раскаты рези и ломоты. Хотелось прилечь рядом, обнять, перенять все страдания, впитав их, точно губка, но нельзя. Каскадёр явно был нервным, словно оголённый провод, и трогать его сейчас — усложнять себе жизнь. Илья это знал и потому только издалека наблюдал ощущая, как глаза его вновь становятся мутными, начинают щипать. Он смотрел на парня, как на что-то такое близкое, но недосягаемое в это мгновение, будто их разделяло стекло, хотя вот Миша лежит, можно подойти, сесть, провести рукой по сбившимся, ещё влажным волосам, учуяв родной запах тела с нотками пота. Нужно всего сделать пару шагов, но Шабельников не шевелился. Боялся спугнуть диковинную зверушку.       Он был зачарован зрелищем и стоял неизвестно сколько, просто наслаждаясь тем, что его любимый не так сильно страдал в это время. За окном постепенно темнело, свет, сочащийся всё меньше, становился холоднее, стелился по напряжённой фигуре Микки. Заныла спина, напоминая Илье о том, что не полезно ему стоять неподвижно так долго. Мужчина сморщился, переминаясь с ноги на ногу. Ступни закололо от онемения, точно на гвоздях стоял. На кухне, разрушающий прелестную тишину, зазвонил таймер, ознаменовавший приготовление "целебного" бульона. Звук был тихим, но пронзительным, режущим по уху. Шабельников вздрогнул, дёрнувшись в сторону телефона, чтобы скорее выключить его, беспокоясь о том, что парень проснётся, но было поздно. Каскадёр шумно вздохнул, раздуваясь точно недовольный хищник. — Да выруби уже эту хуйню, — хрипло и злобно прошипел Селиванов, лениво раскрывая глаза. — Прости-прости! — повиновался Сатир, взволнованно выполняя просьбу. Он выключил плиту и стал копошиться в полках, в поисках половника.       Налив в тарелку совсем немного бульона, Илья вздохнул, пробуя на вкус. Вышло очень даже неплохо, привкус курицы, достаточная солёность и жирность. Обжигаясь о край пиалки мужчина принёс её и поставил на столик у кровати, смещая уже остывший чай. Парень лежал на спине, глядя в потолок. В полумраке он выглядел ещё бледнее, ещё болезненнее, круги под глазами потемнели, а обветренные губы слегка приоткрылись. Ртом дышал. — Как поспал? — осторожно спросил Шабельников, усаживаясь на край дивана напротив. — Хуёво, — сухо бросил. — Тебе поесть надо. Немного, — заботливо пробубнил, глядя на парня. — Не хочу, — каскадёр медленно повернулся, цепляясь усталым взглядом за мужчину, — Тошнит меня, я поем щас и обблююсь. Тебе оно надо? И мне нет, — тихо бурчал, лениво моргая. — Тебе силы нужны. У тебя есть ощущение голода? — настаивал Илья, глядя на большие зрачки в ледяных глазах.       Ответом послужило урчание желудка, после которого Селиванов скривился, снова сворачиваясь калачиком. Опять тихие шорохи смешались с неразличимым гневным матом. — Значит не сблюёшь. Ешь давай, или тебя с ложечки покормить? — голос его вдруг окатил строгостью, от которой Миша даже голову поднял, в недоумении хмурясь. — Я сказал — я не хочу, — с бóльшим раздражением заявил тот, опираясь на локти. — Миша, — сурово продолжил старший. Взгляд его, почти неуловимый в сумерках очень неудобно ощущался на теле, будто кто-то тыкал Микки в и так больные мышцы.       Каскадёр недовольно улёгся обратно, накрываясь одеялом по самый нос и уставился в потолок, точно капризный ребёнок, закативший истерику. — Чё там у тебя? — смягчившись, но всё ещё недовольно спросил парень, слегка ёрзая. — Бульон. И батон сухой пожуй, я всё сделал, как тебе нравится, — голос перестал быть резким, а наоборот снова принял ласковое звучание. — Ладно, — закатил глаза, вновь приподнимаясь, — Немного, наверное, всё-таки можно, — в конце слишком явно стало слышно, что он заулыбался, приняв поражение и с крахом рухнув с пьедестала гордости. Всего на миг.       Шабельников приподнял уголки губ, наблюдая, как Микки нелепо усаживается близ столика, огибая влажную ткань. Футболка, пропитанная потом, вся измялась, что придавало парню ещё более жалкий вид. Он осторожно взялся за ложку, будто боясь обжечься, и поднёс её к губам, касаясь содержимого языком. Лицо его на мгновение замерло, в этот момент Илья сильнее сосредоточился, чтобы разглядеть реакцию и… Бульон уже с большим энтузиазмом отправился в рот, окатывая теплом пересохшее горло. — Ну как? — спустя несколько минут наблюдений за усердным поглощением пищи, мужчина протянул тому подсушенный им с утра батон, предлагая добавить его к трапезе. — Вкусно, — глухо и даже как-то стыдливо отозвался Миша, отодвигая пустую тарелку. Он съел совсем немного, но это уже заставило его почувствовать себя лучше, хотя резь в желудке всё ещё накатывала волнами, разбиваясь об острые рифы. — А ты не хотел, — усмехнулся тот, — Поспишь ещё? — Хуй знает, — Михаил осторожно и всё так же нелепо улёгся. Ему было до ужаса больно шевелиться, потому и двигался, словно первый раз оказался в этом теле. Поясницу свело судорогой, он вздрогнул, жмурясь и задерживая дыхание. Хотелось сохранить лицо, пусть и понимал, что Сатир видел слишком много его слабости, и пытаться вновь нацепить растрескавшуюся маску бессмысленно. — А температура упала? — не дожидаясь ответа, поднялся, сделав несколько шагов, и коснулся тыльной стороной ладони влажного лба, — Холодный, — почти прошептал Шабельников и лишь слегка отстранился.       Лицо Селиванова в полутьме, казалось, подсвечивалось бледностью, гладкие яблочки щёк так и просили, чтобы по ним скользили глазами. Микки устало глядел на того, сдавленно выдыхая. Мужчина ещё несколько мгновений просто пялился, а затем слабо и совершенно ненавязчиво прислонился губами к липкой коже скулы. Парень медленно моргнул, окончательно опускаясь на подушку. Илья продолжал нависать над ним, словно облако, но облако совсем не похожее на тучу, вовсе нет, белое, тяжёлое, но добродушное. Слабая улыбка приподняла уголки рта каскадёра, отчего сердце мужчины пропустило удар, что жаром отозвался по всему телу. Какой же Миша всё-таки хороший.       Шабельников присел на край кровати, осторожно положив руку на подрагивающую кисть каскадёра, которую он не стал накрывать одеялом. Пальцы сплелись, но усилия в основном прилагал старший, так как Михаил вновь прикрыл глаза, старательно веря в то, что опять ненадолго уснёт.       Спокойная, но всё же давящая тишина повисла по всей квартире, нарушаемая только неравномерным, тяжёлым дыханием парня, чья грудь неспешно вздымалась под одеялом. Илья спустя несколько десятков минут тоже задремал, и время превратилось в незыблемую, необъятную пелену, окутавшую две души. Приятный аромат сочился из незакрытой кастрюли на кухне, природный свет из окон померк, сменяясь противным желтоватым отблеском фонарей. В комнате витала пыль, воздух был спёртым, влажным и тёплым, томительно давящим на голову.

***

      Неизвестно сколько часов прошло до того момента, когда Микки открыл глаза, он не мог прикинуть, потому что не знал, когда заснул. Было темно, тело, затёкшее в одном положении, беспредельно ныло, ладонь, вспотевшая под чужой рукой, онемела, будто её вовсе никогда не было на месте. Взгляд, быстро привыкший к темноте, позволил разглядеть сидящего рядом Илью, что, облокотившись на изголовье кровати, устало спал в явно неудобной позе. Каскадёр неохотно, но предусмотрительно осторожно перелез мужчину, до последнего не разъединяя руки. Выпрямился и попытался потянуться, практически сразу пожалев о содеянном. Мышцы отозвались прострелами и судорогами, заставив Михаила подавиться воздухом от невозможности стерпеть эти муки. Ярость накатила спросонья, захотелось принципиально отжаться раз пятьдесят или сделать сальто, да такое здоровское, чтобы доказать собственному телу, что пусть оно и позорно слабо, но дух плещет силой! Только вот порыв этой злосчастной мысли быстро выветрился, после вновь проскользнувшей, точно ядовитая змея, рези в желудке. Это начинало его раздражать, до ужаса хотелось поправиться сразу, без всех симптомов, просто проснуться уже здоровым и крепким, а не шарахаться по квартире, еле-еле волоча ноги. Он сходил в туалет, вымыл руки и обрызгал лоб ледяной водой. Самочувствие было ужасным, но хуже этого было только лицо, к которому Селиванов испытывал особую неприязнь. За время своей голодовки он скинул несколько килограммов, усердные тренировки с этим помогли, щёки действительно подсушились, а скулы стали выпирать ещё сильнее. Гадство.       Микки нахмурился, щупая тёмные круги под глазами, выглядело совсем некрасиво, болезненная бледность совершенно ему не шла. Парень пригладил сальные волосы руками, продолжая пристально себя разглядывать. Вновь отвращение заворошилось внутри, точно личинки в прелой листве. Ну не мог он рассмотреть в себе той красоты, что приписывал ему Шабельников, часто приправляя всё своими лиричными, нелепыми и неуместными эпитетами. Глаза нездорово блестели, раздражение накатывало сильнее, потому Селиванов принял взвешенное решение отправиться обратно с кровать. Он осторожно забрался на матрас, переползая через Сатира, который в то же мгновение раскрыл глаза, дёрнувшись. — Ложись спать, — буркнул Миша, неспешно укладываясь на ещё нагретое место, — На диван, — добавил как-то пугающе сухо.       Илья промолчал, ощутив колкость парня слишком сильно. Поджал губы, тяжело выдохнув воздух носом. Обидно. Но мужчина всё ещё старался сохранять мысли в здравии, знал, что Микки не мудак, просто ему сложно, и оттого становилось ещё труднее оставаться спокойным и понимающим. Оба взрослые мужчины, оба имеют огромный опыт за спиной и оба страдают от характера каскадёра и его упёртости. — В шкафу плед, второго одеяла нет, — глухо проговорил младший, укладываясь на бок. — Ладно, — скрипуче отозвался Илья, лениво поднимаясь       Он достал этот злосчастный плед и расположился крючком на жестковатом диване. Вообще Сатир понимал, почему ему не разрешили спать рядом — всегда лез обниматься во сне, неосознанно сжимая партнёра, как игрушку, а Мише сейчас это было совершенно не нужно, раз даже от простого шевеления всё тело ныло, словно от ударов молотка с зубцами для отбивных.       Сон беспокойный и чуткий накрыл Илью почти сразу. Он слышал каждый шорох, будто дремал, но точно знал, что находился где-то не здесь, потому что перед глазами уже вырисовывались какие-то бессмысленные абстрактные картины.       Михаил ворочался ещё минут тридцать, в поисках удобной позы, и уже от скуки потянулся к телефону, чтобы узнать время. Яркий экран моментально ослепил парня, выбесив его за секунду. Почти час ночи. Спать ещё можно было много. Завернувшись обратно в одеяло, Микки прикрыл глаза, старательно успокаивая мысли. Сон, настигнувший его, был тяжёлым, густым и смолистым, придавившим его, точно многотонный камень.       Селиванов однажды поделился с Ильёй историей, которая мучила его долгие годы. В период своей шальной пацанской молодости, он много времени проводил со странными ребятами, которые слишком любили влезать в различные драки и разборки, что казалось абсолютно верным стилем жизни, чем-то ужасно классным и интересным. Уже тогда в юном Мише плескалось желание стать невероятно ловким и умелым на все руки, точно Джеки Чан поражать всех с одного удара, но в силу возраста старшие не давали ему шанса проявиться. Он часто стоял в сторонке, наблюдая, скрипя зубами от жажды продемонстрировать, что в нём тоже есть потенциал. Может в то время и начало зарождаться достигаторство, ведь был прямой запрет доказать тем, кто находился выше, свою силу.       Но однажды Селиванов повздорил с каким-то быдлом, ничего необычного для живущих по понятиям. То ли на район зашли не вовремя, то ли спросили не с того, подробности беспросветно стёрлись. Вспоминалось сие действо всегда отрывками, но на честную драку это точно не было похоже. Микки к тому моменту приобрёл множество навыков, и его часто обходили стороной, наслышаны были о проблемах с агрессией и с тем, что он действительно мог постараться так, что мать родная не узнала бы. Вот и в этот раз постарался. Друзья его буквально оттаскивали от бедного парня, которого он не переставал бить даже тогда, когда тот начал рыдать, униженно вымаливая пощады. Все руки были в крови, чужое лицо походило на месиво: нос сломан, губы разбиты, кажется, даже выбил несколько зубов, а злость всё не испарялась. Наконец, кто-то смог удержать его, буквально скинув с лежащего, избитого почти до потери сознания человека. Дальше пелена. Ни одну более часть этого события в памяти откопать не удавалось, только потом зверский стыд и такая сильная тошнота, когда он узнал, что ещё чуть-чуть и тот парнишка умер бы там, на месте. Микки ждал разбирательств, заявления, ответственности, но не последовало ровным счётом ничего, к тому же после этого инцидента он быстро переехал, а потом кто-то нашептал, что тот страдалец погиб спустя время в другой уличной драке, только в этот раз была какая-то жуткая поножовщина, им же и спровоцированная. После этого каскадёра часто мучил кошмар о том, что он не сдержался, не остановился. Убил.       Вот и в этот раз, отравленный ужасным самочувствием и изнеможением мозг, выдал старую, заученную наизусть картинку. Всё красное, похожее на чавкающий фарш, почти неразличимое, гиперболизированно-изуродованное лицо, неразборчивые всхлипы, мольбы и удары. Удары, удары, удары, удары. Крови всё больше и больше, взгляд, замутнённый ненавистью и отчаянием, без фокусировки ползал по изувеченной физиономии, скрюченным пальцам жертвы, бессмысленно пытающимся остановить его. Остановить безжалостного убийцу, которому плевать на все просьбы прекратить, на все рыдания и извинения. Последний удар пришёлся точно по виску, и жертва замерла, руки опустились на асфальт, настала звенящая, оглушающая тишина.       Микки проснулся, ощутив такой всепоглощающий страх, что комната заполнилась его тяжёлым, глубоким и шумным дыханием. Он судорожно всматривался в темноту, ощущая, как вся простынь под ним пропиталась потом. Парень заметался по постели, точно напуганная летучая мышь, чем, собственно, и разбудил Илью, который не менее резво подскочил к кровати, обеспокоено хватая Мишу за запястье. — Что, что случилось? — взволнованно спросил Шабельников, пристально глядя на дрожащего, даже нет, судорожно трясущегося друга, выглядящего хлеще охваченного страхом котёнка, забившегося в тёмный пыльный угол под кроватью. — У…убил, — хрипло произнёс, еле шевеля одеревеневшими губами. Зрачки его, и так широкие, казалось, затмили всю радужку. — Не убил, брат, не убил, — осторожно тихо и притворно спокойно проговорил мужчина, сжимая того в своих объятиях.       Он ощутил жар, тело каскадёра горело, вся одежда на нём промокла насквозь, сердце бешено колотилось, отзываясь глухим стуком в затылке, сбитое дыхание прерывалось на хрип и сипение. Парень не шевелился, чувствуя, как Сатир всё сильнее сдавливает его руками, всем видом пытаясь доказать, что он здесь, рядом. Для старшего же Микки сейчас казался ощерившимся котом, которого запугали водой и тапком, нужно было успокоить, утешить, просто молча обнять. Он положил голову тому на плечо, продолжая крепко сжимать ослабевшее, подрагивающее тело, но в ответ не получил ни одного жеста взаимности. Это не ранило, он знал, что сейчас Миша просто не сможешь выдавить из себя хоть что-то, похожее на ласку или нежность. Сейчас он был тряпкой, которую выжали и швырнули на грязную плитку, вытерев ею ботинки.       Микки поднял руки, рассматривая их через чужое плечо. В темноте ему до сих пор казалось, что они все в крови. Пальца дрожали, с них точно что-то капало, густое, липкое, живое. Парня вновь точно током поразило, он вздрогнул, вырываясь из объятий, чуть ли не отталкивая Илью. Его хвалённое самообладание не работало, в глазах, поглощенных ужасом, всё смешалось, он не мог различить реальность, хотя раньше от своих кошмаров всегда отходил быстро. — Кровь, на руках… — запинаясь, пробубнил Миша, показывая ладони мужчине, точно они действительно были вымазаны тем, что сдавало его с поличным, прямо указывая на вину. На причастность. — Ничего нет, — Шабельников не на шутку напрягся, вглядываясь во влажные от пота руки. Он положил на них свои, крепко сжав ледяные пальцы, — Чистые, видишь, —старался выдавить спокойным голосом, но связки в горле дрогнули, демонстрируя неуверенность. — Есть же, есть! — увереннее и грубее завосклицал каскадёр, оглядываясь на одеяло, — Тут тоже… всё… — Миша! — крикнул Илья, крепко схватив того за плечи. Знал, что сделает больно, специально слишком сильно сжал напряжённые мышцы, чтобы отрезвить, вернуть в настоящее.       Михаил замолчал, глубоко вдыхая ртом застоявшийся воздух. Осознание потихоньку приходило, точно первый снег поздней осенью, спускалось на асфальт полупрозрачными хлопьями. Буря стихала, но сердце как колотилось в бешеном ритме, так и продолжало, оглушительно стуча в ушах.       Минут пять потребовалось, чтобы Селиванов окончательно проснулся и понял всю абсурдность ситуации. Стыду сейчас не было места в его голове, накатила только усталость и тяжесть, боль в висках и мышцах. К тому моменту Илья уже не держал его так сильно, но руки с плеч не убирал, не отрываясь глядел тому в глаза, ожидая, когда страх из них окончательно растворится. — У тебя сиги есть? — сипло спросил младший, опуская голову. — В сумке в коридоре. Я принесу, — двинулся было мужчина. — Не надо, я сам, — кивнул Микки и вновь дёрнул плечами, окончательно сбрасывая чужие руки с себя.       Он слез с кровати и, шатаясь, вышел из комнаты. Ночь была тёмная, в квартире совсем ничего не видно, хоть глаз выколи. Наощупь нашёл сумку, вынул пачку и одну сигарету сразу зажал губами, попутно достав зажигалку. Всё так же медленно вышел на балкон и слегка поёжился. Влажное и липкое тело обдало холодным весенним ветром, но парень не думал о возможной простуде, о дискомфорте, о мурашках в конце концов. Закурил. Мысли, бьющиеся, точно бушующий океан, никак не успокаивались, а тлеющий табак, оседающий горьким дымом в лёгких, не помогал прийти в себя. Был слышен гул машин, Москва жила ночью. Раздражение клокотало внутри, хотелось спать, хотелось лечь, хотелось не чувствовать и не хотеть вовсе.       Когда тлеть начал фильтр, поджёг ещё одну, задумчиво разглядывая забор перед домом. Илья, всё это время сидевший в комнате, почувствовал ледяной сквозняк по полу. Он выглянул из комнаты и нахмурился, увидев, что Микки стоит в домашнем практически на улице. Мужчина взял кофту, свою или Мишину — было непонятно, их парфюмы давно смешались воедино; тихо подошёл со спины и накинул на плечи парню одежду. Селиванов слегка повернул к тому голову, но рассредоточенного взгляда не отводил. Шабельников осторожно забрал у него сигарету из пальцев. Их руки на мгновение соприкоснулись, никто не отстранялся. Старший сделал глубокую затяжку, почувствовав на себе пристальный взор голубых глаз. Он слегка улыбнулся, выдыхая дым, а затем нежно прикоснулся губами к уголку рта Миши. Знал, что каскадёр любит этот ласковый жест и всегда оттаивает. Но сейчас это было сделано не ради снисхождения, не ради плавления льда или утешения, а просто из самых искренних побуждений, просто потому что хотелось. Михаил, казалось, посерьёзнел ещё сильнее. Посмотрел сначала на тлеющий кончик сигареты, затем в чужие, тёмные и беспокойные глаза, и взгляд его стал непривычно трепетным и в то же время циничным. Сливающиеся, перемешивающиеся противоположности всегда сталкивались в Микки. Конечно, Илья часто различал его взгляды, примерно понимая настроение в обычном состоянии, потому что тогда каскадёр не отличался особой загадочностью и не пытался скрытничать. Вообще, Шабельников первый раз имел дело с таким Микки, отчего почва под ногами казалась очень уж неустойчивой, и каждый шаг приходилось продумывать, точно ступая по вязкой трясине. Было сложно, но какой-то нездоровый азарт щекотал мужчину, хотелось изведать нового человека, узнать эту тайную сторону Миши.       Младший слегка запрокинул голову, продолжая пристально глядеть в чужие глаза. Он слегка приоткрыл рот, ожидая, когда Сатир догадается, чего именно он хочет. Илья сдержал улыбку, удивлённо приподнимая брови. Веки слегка дрогнули, пока кудрявый думал, что ему нужно сделать. Он осторожно передал тому сигарету, касаясь пальцами его губ; неотрывно смотрел на то, как спокойно вдыхает никотин Михаил и как пар медленно сочиться изо рта. Ещё мгновение тишины, пристальные взоры друг другу в душу и спокойствие, в миг разрушенное резким движением каскадёра: не больно, но уверенно схватил мужчину за волосы, слегка оттягивая его голову назад. Это действительно было неожиданно, но Илья не растерялся, было некогда, только руку с сигаретой опустил, отводя в сторону, потому что в ту же секунду Микки так жадно поцеловал его, будто ему годами не давали этого сделать. Парень не церемонился, только сильнее сжал кудряшки, как бы подчиняя себе Сатира, нагло доминируя над чужим языком. Мужчина не протестовал, напротив, поддавался игре, прогибаясь под напором Селиванова, чья свободная рука легла тому на шею, слабо поцарапав её аккуратными ногтями. Слюны скопилось много, а вкус обветренных бледных губ казался непревзойдённым, дурманящим, ведь Илья не позволял себе таких действий, глядя на страдающего друга, он считал такое поведение со своей стороны неуместным, чем-то, что могло разозлить, подорвать доверие, доказать уязвимость. Последнее, пожалуй, было самым запретным для мужчины, потому что пока сам Микки не позволял себе показать слабость, было опасно пытаться разрушить чужую скорлупу.       Их лобызания продолжались всего несколько минут, но выплеск каскадёровской страсти спал лишь тогда, когда где-то вдалеке на дороге раздался визг шин от резкого торможения машины, он слегка отвлёк и добавил пикантности к завершению действа. Микки отстранился, отпуская того, глубоко дышал, облокотившись на перила балкона. Илья затушил почти догоревшую сигарету и облизал влажные от чужой слюны губы. — Иди давай, а то правда заболеешь, — шёпотом сказал мужчина, первым возвращаясь в квартиру.       Миша послушался, заходя в комнату и закрывая дверь. Всё тело было покрыто мурашками, он запоздало съёжился от холода и закашлялся, сгибаясь. Шабельников стоял рядом, смотря на всё это с усталой печалью. Он потрепал парня по волосам, точно бездомного щенка и тяжело вздохнул, глядя на чёрную макушку. Селиванов распрямился и на ватных ногах доковылял до кровати, скинул кофту и осторожно, как это позволяла сковывающая, точно неподъёмные цепи, боль, улёгся на бок. Мужчина шёл за ним, ещё несколько мгновений наблюдая, как тот нелепо подтягивает одеяло и сел было на диван, тоже собираясь вновь погрузиться в сон. — Ложись ко мне, — глухо пробубнил каскадёр, замерев, чтобы услышать ответ. Хотя, конечно, он знал, что Илья не откажется и с удовольствием примет подачку, но хотелось удостовериться, что он прав.       Шабельников не ответил, внимательно глядя на тёмный ком, а затем поднялся и сделал неуверенный шаг навстречу, будто боялся, что услышанное окажется галлюцинацией, миражом, таким желанным, но несуществующим. Но, взяв себя в руки, двинулся ещё и ещё, пока не оказался уже растянувшимся на матрасе, рядом с Микки. Он лёг к нему, прижимаясь спиной, чтобы точно не было соблазна обнять и случайно сделать больно. — Может тебе одежду поменять? — шёпотом спросил старший, глядя в темноту комнаты. — А что не так? — с слышимым недовольством поинтересовался парень. — Ну, во-первых, ты вспотел во сне так, что вот я лежу и простынь тут мокрая, — начал распинаться Илья, — во-вторых, футболка твоя до сих пор влажная и… — Я же воду там разливал, — фыркнул Миша и слегка, через силу, повернулся, — И что там третье ты хотел сказать? — он улыбнулся так, будто забыл о всех болях, его это развеселило, прекрасно знал, что именно сейчас больше всего не устраивает Сатира, — Воняет? — Сними. — Другая в стирке, Илюх, меня всё устраивает, — улыбка передавалась аж через голос, хоть что-то наконец его раззадорило. — Пожалуйста, — чуть ли не взвыл мужчина и присел, глядя на лыбящуюся рожу, освещаемую тусклым фонарным светом из окна, — Я много прошу? — Наслаждайся ароматами мужчины, — усмехнулся Селиванов, деловито раскладываясь на пол кровати.       Илья нахмурился, и вцепился пальцами в ткань футболки, резко и с силой снимая её с того. Микки застонал от боли, потому что ему всё же пришлось поддаться, чтобы освободиться от одежды. Мужчина отшвырнул её куда-то вглубь комнаты, слегка скривившись. — Ты ахуел, больно блять! — прикрикнул Миша, но без явной злости, даже как‑то обижено. — Ну, это была вынужденная мера, прости. Я… Меня всё устраивает, просто… — Да не оправдывайся ты, всё я знаю, — недовольно фыркнул младший, глядя в потолок — Ну, ладно, раз знаешь… — задумчиво произнёс Сатир и ладонью провёл по голой груди парня, ощущая прохладную липкость на горячей коже, — У тебя температура опять походу. — Не чувствую, — внимательно глядя на чужую руку пробубнил младший, слегка жмурясь от тяжести в мышцах. Соврал, но понял это тогда, когда странное чувство, характерное при усиливающемся жаре, охватило его тело, вызывая мурашки. — Таблетку принести? — Да похуй, пусть организм сам борется. Непонятно с чем только, но пусть, — замотал головой Микки, обвив запястье мужчины пальцами, он заставил того поводить рукой по собственной груди. Гладил себя.       Илья скрывал улыбку, поджимая губы. Внезапно Миша стал похож на себя прежнего, может почувствовал слишком сильное одиночество, а может ослабил собственную борьбу всего на миг, проявляясь привычным, сильным, но мягким с любимым, открываясь почти полностью. Мужчина наклонился, осторожно целуя того в горячую ключицу, а затем лёг рядом, наконец закрыв глаза. — Спокойной ночи, — проговорил старший, буквально за мгновение проваливаясь в сон.       Да, он не был изнеможён физически, но это резкое ухудшение самочувствия Миши ужасно подкосило его морально. К тому же много сил уходило на то, чтобы спокойно переваривать чужие выходки и грубости, от которых Илья успевал отвыкать за то время, пока парень вёл себя приемлемо. Микки же, напротив, ещё несколько десятков минут смотрел в потолок, тяжело дыша. Мысли его вновь зашуршали омерзительными червями, копошащимися в мясе, но размеренное шевеление от тихих вдохов и выдохов рядом помогало сосредоточиться на реальности. Разглядывая благородный профиль Сатира, Селиванов ощутил пробуждающуюся злость на самого себя за попытки оттолкнуть. Минутная слабость, парень знал, что это повторится снова, ведь рана гноится, и когда в неё лезут, нужно защищаться, даже если пытаются её обработать и перевязать. Вперемешку со всеми надоевшими чувствами приползла и усталость, утяжеляющая веки. Уснул. В этот раз без сновидений, тяжело и тихо.       Утро подкралось незаметно, к тому же светать начинало раньше, весна как-никак. Шабельников, лениво открыв глаза, обнаружил, что лежит на самом краю кровати, точно бедный родственник, а Микки же, закутавшись в одеяло занял значительную часть матраса, вытолкнув мужчину почти на пол. Спал он крепко, лицо было спокойным, не выражающим абсолютно никаких эмоций. Это заставило улыбнуться, значит хотя бы сейчас чувствует себя нормально. Илья поднялся, потянулся, принял душ и, попутно выполнив всю утреннюю рутину, решил, что своему любимому больному нужно сварить какую-нибудь лёгенькую кашу, которую ослабленный желудок сможет переварить.       Порывшись в полках, Сатир обнаружил овсянку, занялся ей, вспоминая свои юношеские годы, когда денег не было, а есть хотелось. Морщась от ностальгии, он возился на кухне, периодически заглядывая в комнату, наблюдая, как Миша, не меняя позы, еле дышит, слегка только подрагивая веками во сне.       Умиление его теперь вдруг очернилось тучей недоговорённости, о которой Шабельников вспомнил только что, и это вдруг его точно в солнечное сплетение ударило. Вся приятность утра мгновенно рассеялась, отягощая мужчину думой. Солнце, святящее в окно, больше не веселило, а птичьи крики, прорывавшиеся сквозь балконную дверь, назойливо скрежетали по ушам. Комната оказалась переполненной оркестром звуков: в кастрюле булькала закипающая вода, шелестела плита, журчал холодильник, сверху слышен был приглушённый бубнёж соседей, и всё это прямо сейчас раздражало так сильно, что захотелось оглохнуть вовсе. Но через всю эту пелену какофонии услышал хриплые вздохи и грубый мат. Уже через секунду, Илья оказался в комнате, наблюдая, как Михаил корячился, еле передвигая конечностями. Он жмурился, глубоко дыша ртом, в попытке приподняться и принять сидячее положение хотя бы наполовину. — Знаешь, — прокряхтел каскадёр, облокатившись на подушку, и болезненно выдохнул, раскрыв заслезившиеся глаза, — Ощущение, как будто я первый раз сходил в тренажёрку и взял ебанутые веса, — парень несколько секунд смотрел на хмурое лицо того и блаженно прикрыл глаза, — Я сегодня не встану. Это просто пиздец какой-то, — качнул головой, поправляя лезшую в глаза чёлку. — Ну, как раз полежишь денёк, может завтра полегче будет, — быстро проговорил Илья, пробудившись от задумчивости и несколько раз моргнул, будто не знал, что ответить. — Не хочу я лежать денёк, я вообще лежать не хочу, — очерствел парень, хмурясь, — Только, блять, это от меня не зависит. Хуйня ебанная. — Не ворчи, я кашу тебе сварил, — улыбнулся Сатир, — Поешь щас, отсочаешь. Если всё норм будет, приготовлю тебе что-нибудь человеческое. — Там, белок хавать надо, что восстанавливать мышцы, — отозвался каскадёр, закусывая внутреннюю часть губы от боли. — Ну вот, рыбу тебе постараюсь сделать. Ты любишь? — всё так же спокойно спросил мужчина, совершенно не воспринимая капризы Михаила. — Съем, — кивнул, прикрывая глаза, — А тебе не заёб всё это? — спросил немного тише и даже осторожнее, будто бы с нотками вины в голосе. — Что именно? — Ну, вот это всё для меня делать… — Брат, я беспокоюсь о тебе и очень хочу, чтобы ты поправился, — Илья подошёл ближе, облокачиваясь руками на матрас, — Чтобы ты, блять, не страдал так, потому что это правда полный пиздец, — заключил, дожидаясь, когда Селиванов соизволит открыть глаза и посмотреть на него.       Он видел слегка скопившиеся слезинки, отчего становилось просто страшно представить, какую зверскую ломоту испытывал парень. И снова всё колыхалось: мало того, что тело подводило партнёра, так Илья ещё и был более чем уверен, что тот боролся с самим собой внутри, ощущая растущую психологическую язву. Знал, что рана настолько глубока, что пытаться зашить её сверху абсолютно бессмысленно, что схватка происходит между равными по силе противниками: здравым смыслом и старой травмой, и порой кто-то брал верх, например вчера разум проигрывал, превращаясь в выплёскиваемую агрессию, а ночью, кажется, произошла рокировка, отчего Микки подобрел и расслабился. Что происходило сейчас — известно не было, всё смешалось в одном неразборчивом мазке.       Михаил шумно вздохнул и первым посмотрел в сторону, часто моргая, чтобы не дать капелькам скопиться на веках. Дёрнул носом, точно испытывая неприязнь, только кто знал, к себе или к напористости мужчины, что всеми силами пытался помочь, облегчить муку. — Ну? — улыбнулся Шабельников и сильнее сократил расстояние, приняв нелепую позу, он стоял на четвереньках, вытягиваясь, чтобы оказаться поближе к парню, — Пиздец, ты такой недовольный, — говорил, и слышно было в голосе, как уголки рта тянутся наверх, — Слезинку бы ещё проронил для эстетичности.       Пронзительный и даже слегка пугающий взгляд холодных глаз будто со скрипом передвинулся со стены на чужое лицо, а затем и голова слегка повернулась к Илье. Острые черты лица походили на ледяную глыбу, внутри которой, конечно, что-то теплилось, но слишком уж глубоко. Голубизна радужки пробрала до самого сердца, вновь заставив его стучать неравномерно и быстро, словно сбившийся напрочь метроном. С сухих губ не успело сорваться слово, не дав Микки возможности вякнуть грубость, пародист резко врезался поцелуем в чужой прямой лоб, осаждая, остужая пыл. Достойно приняв "удар", каскадёр пошатнулся и даже усмехнулся, сильнее впечатавшись спиной в подушку. — Кашу будешь? — буднично спросил Илья, встав обратно на пол. Отрицательный ответ он не принимал и даже положительный не стал слушать, отправляясь на кухню.       Михаил промолчал, с трудом втягивая спёртый после ночи воздух. Как только парень остался в комнате один, улыбка сразу сползла с его губ; отягощённый зверской грузностью в мышцах всего тела, будто его бетонной плитой придавило разом, он старался сосредоточиться на дыхании, чтобы разгрузить голову, но даже от наполнения легких ему было больно, ведь приходилось расправлять грудь, отзывающуюся таким напряжением, что казалось всего Селиванова обмотали толстой верёвкой, затянув её с такой силой, что она врезалась в плоть, оставляя кровавые вмятины. Резко раскрыв глаза, Микки взглядом пробежался по всем горизонтальным поверхностям, в поисках айкоса. Он лежал на тумбочке, там же, где и вчера. Ужасная жажда зудом отозвалась во всем организме, но каскадёр понимал, что если будет лишний раз шевелится, то зубы его начнут стираться в пыль от попытки перетерпеть боль.       На кухне загромыхала кастрюля, Илья иногда казался слоном в посудной лавке, из рук всё валилось, даже при полной попытке вникнуть в суть выполняемого действия, а не отвлекаться на мысль о собственной никчёмности перед Мишей. Опять отягощалась его душа, когда концентрироваться было не на чем. Каша, оказавшаяся в тарелке, выглядела ужасно неаппетитно, отчего корёжило даже от мысли, что ею придётся кормить партнёра, но он не знал, в каком состоянии организм и сможет ли тот переварить что-нибудь без проблем. Проходя в комнату, мужчина слегка улыбался, стараясь сделать непринуждённый вид. Он поставил завтрак на стол перед кроватью, а сам сел на диван, изучающе глядя на пялящегося в окно парня. — Ешь, пока не остыло. Сомневаюсь, что позже она станет вкуснее, — иронично пробубнил Илья, ещё раз поглядев на эту несчастную овсянку, — Наверное стоило тебе… Хотя бы яблоко туда порезать, но я подумал, что это, — отвёл взгляд в сторону, — Короче, что не стоит перегружать твой организм, раз ты вчера жаловался, что тебя тошнит. Думаю, пищу вводить нужно постепенно. Ты голод-то чувствуешь? — Чувствую, — сдержанно ответил каскадёр и не соврал. В первый день своего наказания голод он чувствовал зверский, заставляющий ярость закипать в венах. Затем эта эмоция сменилась тоской и новой волной ненависти, что перемешивалась со слабостью, обкатывавшей тело липкой трясиной. Уже после, на второй день, всё смешалось в тупую ноющую и тянущую боль в желудке, которая злила и напоминала о собственной никчёмности. Сейчас же, после вчерашнего пустого бульона всё будто обновилось, и теперь живот даже жалобно урчал, иногда заливаясь едкой, скручивающей резью. — Я сахара немного клал, хотя, наверное, стоило бы, чтобы хоть откуда-то у тебя энергия была, — вновь заботливо проговорил Сатир и даже улыбнулся, — Тебя может покормить, раз шевелиться совсем пиздецки больно? — Да нет, — фыркнул Микки и приподнял уголки губ, сбрасывая напряжение со своей стороны, — Айкос мне только подай, пожалуйста.       И пока мужчина вставал с дивана, чтобы подать тому курительное устройство, каскадёр рывком сел поближе к столику, жмуря глаза от нестерпимых мучительных ощущений в перенапряжённых мышцах. Он закусил внутреннюю часть губы до крови, ощутив на языке металлический привкус, но когда Шабельников повернулся, то всё уже выглядело обычно. Получив свою заветную курилку с упаковкой стиков, Миша вставил новый и сделал несколько глубоких затяжек, желая этим ощущением заглушить боль. Поглядел на кашу в тарелке. — Как в армии, — процедил парень, отправляя ложку в рот. — Не правда, — отозвался старший, вновь усаживаясь на диван, — Это, конечно, не гастрономический шедевр, но приготовлено с любовью! — аж весь надулся от важности, прищурив глаза. — Верю, Илюх, верю, но изысков ей это не добавляет, — без энтузиазма уничтожая еду, бормотал Миша. — Ешь, давай, и не выёбывайся, — усмехнулся Илья, сложив руки на груди.       И ведь выучено глотал, не чувствуя вкуса, медленно моргая от тяжести в груди. Сатир рядом наконец отвлёкся, что-то внимательно вычитывая в телефоне, кажется, он очень хотел удостовериться, что перепутал даты или, может, время, но всё сходилось. Тоска пробрала до самого сердца, но на лице это отобразилось лишь углублением морщинки на лбу. Несказанная тяжесть сожрала мужчину, он ощутил себя ужасно раздавленным, мерзким и лживым. — Ты когда домой? — сдавленно спросил Микки, расползаясь обратно по кровати. Лёг максимально удобно, чтобы лишний раз не шевелиться и накрыл оголённое тело плотным одеялом по самый подбородок. — А? — дёрнулся тот, напрягаясь, — Не знаю, — пожал плечами, осознав, что соврал. Соврал причем это очень мягко сказано, и это так сильно задело внутреннюю струну, что захотелось сразу перевести диалог в другое русло, — А что, — натянуто усмехнулся, — Я тебе надоел? — Нет, просто подумал, вдруг… — запнулся и нахмурился от глупости, что лезла в голову, — Что ты на квартиру к себе хочешь, а я тебя держу типа… — Что? Бля, брат, я по собственному желанию тут остался, потому что я хочу, чтобы ты выздоровел, — вновь посерьёзнел Шабельников, цепляясь за не совсем понятное ему сопротивление Селиванова, — Так что в итоге… Тебе приготовить что-то? Нет тошноты? — Я же только что есть закончил, — вздохнул тот, — Откуда я знаю? Ну, пока вроде нормально… — Нормально — это типа норм или не так мучительно больно, как было вчера? Я видел, что ты, когда только лёг, всё время за живот держался, я полагаю, что кроме желания проблеваться ещё что-то было? — с жестокой точностью скользил по ранам Миши иглой, отчего тот губы поджал, с какой-то злостью глядя в потолок. — Нормально, блять, — сухо процедил каскадёр, сжимая под одеялом кулаки. — Ну, хорошо, — недоверчиво сказал Илья, но будто бы сбавил напор, отстав от парня, — Принимаю пожелания на обед или ужин, но белковый, как ты сказал, — деловито хмыкнул, прищуривая глаза. — Не знаю, мне похуй, — а вот он своё недовольство никуда не спрятал. — Похуй ему, — фыркнул мужчина, — Значит, будешь жрать, чё дам, — улыбнулся тот и вновь взялся за телефон, выбирая, какие продукты заказать.       Повисла тишина, напряжённая, точно ток в воздухе витал. Пародист собирал заказ, опираясь на свои размытые предположения о полезности употребления продуктов в таком состоянии. Ему ужасно хотелось просто вызвать скорую, чтобы его выёбистого Мишу связали и увезли в больницу, не спрашивая, хочет он или нет. Но Миша этот, к сожалению, был взрослым человеком, который мог отказаться от госпитализации, да и вообще не считал нужным обращаться за помощью, хотя она, безусловно, была необходима ему прямо сейчас. И мало того, что физическая, так ещё и психологическая не помешала бы. — Всё, будешь есть треску с картошкой, — заявил Илья, оплачивая товары, — Доставщика дождёмся, и я тебе быстренько сварганю... Ну, постараюсь, как минимум, — Сатир помнил, что не стоит обольщаться своими кулинарными навыками, потому что готовить-то особо он и не умел. Только простые блюда, — Как раз за это время узнаем, как твой желудок отреагирует на завтрак. — Ага, — глухо отозвался Микки, прикрывая глаза. Ему было скучно, ужасно скучно, потому что он банально не мог пошевелиться, ведь было невыносимо больно. Раздражало всё, ещё сильнее обычного, поэтому хотелось просто молча исчезнуть, чтобы не ощущать ничего и не думать. — Я слышал, кажется, что ещё можно сделать какой-нибудь щадящий массаж, но… Я не уверен, что это то, что тебе сейчас нужно… — Да, ебать, я на бок не могу перевернуться, потому что по ощущениям у меня разорвутся все мышцы нахуй, а ты предлагаешь мне, — нарастающее бешенство слишком хорошо слышалось в голосе каскадёра и в его интонации. — Нет, не предлагаю, я же сказал, что не думаю, что тебе это поможет сейчас. Может позже, через пару дней, когда боль начнёт спадать, — стараясь отвечать максимально спокойно, Сатир сделал глубокий вдох носом, прикрывая глаза. Он, пока что мог спокойно реагировать, ещё мог…       Микки замолчал, целиком накрываясь одеялом. Бесился ещё сильнее от того, что вёл себя, как пубертатный подросток на гормонах, не мог удержаться в узде. Мало того, что тело будто перемололи вместе с костями и слепили обратно, плотно замотав скотчем, так ещё и разум из-за этого сыпался, потому что нестерпимая жгучая боль, точно язва разъедала последние крупицы возможности оставаться в покое. От злости, казалось, скрипели даже зубы, поэтому парень решил слегка отвлечься на расковыривание нижней губы, чтобы было достаточно болезненно, но позволяло ему, на фоне остальных, стабильно отвратительных ощущений оставаться здесь.       Илья поник, но не сдался. Разглядывал недовольно застывший одеяльный ком и переваривал навязчивую мысль о том, чтобы действительно вызвать врача. Взвешивал "за" и "против", представляя реакцию Селиванова и, очень вероятно, исходящий из неё конфликт, не имеющий никакого здравого объяснения, основанный на эмоциях и каких‑то глубинных переживаниях каскадёра, к которым мужчина никак не мог подступиться. Возможно, это было бы очень эгоистично, но разве то, что Микки не давал о себе позаботиться, не было куда эгоистичнее, чем попытка помочь со стороны Шабельникова. Это тоже начинало злить, слишком похоже на инфантилизм, что на самом деле пропитан зверской ненавистью к себе. Сатир не мог позволить себе демонизировать Мишу, но и свои эмоции, в какой-то степени растоптанные и не оценённые, он подавлять не мог, и сколько бы осознанной рефлексии не было, обида всё равно зрела крупным пахучим плодом. Все люди, и у всех есть предел.       Селиванов задремал, время смазалось, точно растаявший кусок масла, а шуршание за одеялом слилось в единый шум. К тому моменту мужчина уже встретил курьера и принялся за готовку. Он задумчиво возился на небольшой кухне, иногда выглядывая в окно, где деревья ещё не покрылись листьями, но уже красовались набухающими почками. В комнате царила атмосфера уюта, приятно пахло, было тепло и светло, но вот в душе бушевал ураган, нарастающий с каждым взглядом на часы. Илья должен был уехать, и это осознание цвело гадкой плесенью внутри, потому что соврал, потому что вспомнил, но зачем-то решил не говорить, а теперь бы не смог просто так сознаться, взять и сказать, что вынужден покинуть Михаила в таком состоянии.       Когда обед был готов, Шабельников в который раз проверил спящего парня и сел на диван, запрокидывая голову, она гудела, будто после тяжёлых съёмок кликклака. Кружился осиный рой мыслей, отзывающийся колкостью в висках и тупым нытьём в затылке. Закурив айкос, мужчина прикрыл глаза, тяжело вздыхая. Он старался одновременно выбросить всё из головы, но в то же время обмусоливал одни и те же мысли, в сотый раз прокручивая их, точно пытался отмыть пожелтевшую от старости резную мебель. Бесполезно. Всё было бесполезно и так томительно, что терялся счёт времени, и стены вокруг плыли, а потолок, точно готовый рухнуть, извивался, закручиваясь по углам в спирали.       Из-под одеяла послышалось сдавленное сипение, копошение, а затем наружу показалась засаленная макушка Миши, а затем и вся его недовольная мина. Кряхтел парень знатно, укладываясь на подушку удобнее, чем и привлёк внимания Ильи, который перевёл на него мутный, уставший взгляд. — Это пиздец, — кратко, но удивительно точно изрёк каскадёр, медленно опуская слегка припухшие веки. — Да, — призрачно отозвался Шабельников хриплым от долгого молчания голосом. Так он казался мужественнее и твёрже обычного, но Селиванов, подметив это, моментально выбросил мысль из головы, ведь сосредотачиваться на чём-то, кроме стягивающей тело боли было невозможно. После сна она вернулась, с новой силой ощущаясь во всех конечностях, словно он на дыбе лежал. — Как живот? Не тошнит тебя? — снова заботливо, но с какой-то лёгкой отстранённостью поинтересовался пародист, рассматривая Мишу. Внутри всё трепетало, аж дух перехватывало. — Нор..мально, — с паузой ответил тот, раскрывая рот, чтобы вдохнуть больше воздуха, тихо пережидая резкую судорогу. — Я приготовил рыбу, если голоден, я принесу. — Спасибо, — слабо пробубнил он, бесшумно вздыхая.       Каскадёра ужасно тяготило всё это: его беспомощность, слабость и неспособность самостоятельно для себя что-либо сделать — отчего приходилось принимать помощь, стыдливо опуская глаза. И для него всё это было так позорно и неподъемно, что хотелось просто прогнать от себя Илью с его заботой, лишь бы только он не видел этого ничтожного бессилия. Но в то же время, желание отгородится от мужчины сжимало горло, напоминая о том, насколько глупо так поступать, ещё сильнее демонстрируя всё своё ребячество и несерьёзность. И Селиванов прекрасно знал, как своей попыткой защититься он ранит Илью, и что тот всё равно хватает его, как ёжика голыми руками, натыкаясь на красивые, но очень уж острые иглы. — Слушай, ты уверен, что тебе не нужно в больницу или… Не знаю, хотя бы врача вызвать, вдруг тебе, блять, — сдерживал голос Сатир, чтобы не переходить на сипло-озлобленный тон, — Откапаться нужно. Анализы бы сдал, красивая тётя медсестричка бы тебе капельницу поставила, ты говорил уже, что делал так. Сейчас что мешает? — Нахуя? Оно… Пройдёт само, — неуверенно, но твёрдо сказал Михаил, хмуря брови. Ему не хотелось ругаться, у него ломило голову, зудело под кожей, будто череп крошился и осколки ходуном ходили, — Тем более уже лучше. — Лучше? Блять, ты встать не можешь, тебе перевернуться больно. Это лучше? — последняя капля уравновешенности упала в переполненную чашу, содержимое начало выплескиваться, — В чём проблема помочь себе? Просто, блять, сходить в больницу! Ты же… Ну, не долбаёб, кажется, у тебя работа такая, тяжёлая, травмоопасная. Ты никогда так не забивал на себя, что случилось? — Блять, да ничего не случилось! — огрызнулся парень, голос его сорвался на неимоверно злобную интонацию, которую он обычно сдерживал с Ильёй. Шабельников слышал, как Микки иногда ругался так, когда играл в плойку или ударялся обо что-то с такой силой, будто готов был сломать с ненавистью "взявшееся из ниоткуда" нечто, — Я, наверное, лучше свой организм знаю. — Но тебе ведь нужна помощь, какого хуя ты отказываешься? — Сатир поменял позу, он больше не сидел расслабленно, теперь его плечи и спина были напряжены, а лицо исказилось гримасой серьёзности и хмурого непонимания. Ему вдруг захотелось съязвить, спросить про гордость, но не стал. Не считал нужным вредить парню, что и так явно нервничал. — Не нужна. Блять, не нужна, слышишь?! — Селиванов резко приподнялся на локтях, игнорируя вязкую, усилившуюся боль. Закашлялся, метнув на того взгляд холодно голубых глаз, полных раздражения и какой-то даже досады, — Я сам справлюсь. И справился бы без… — хотел было продолжить, но осёкся. Пока ещё мог осечься, хотя гнев, клубившийся внутри, почти застилал всё сизым, непроглядным туманом. — Ты не можешь даже встать, — сурово отчеканил мужчина, сжимая руки, — Хуй бы ты вчера попытался что-нибудь съесть и сегодня бы не стал изъёбываться, что странно и совсем на тебя не похоже. Я… Блять, Миш, я просто хочу понять, что происходит. Я впервые вижу тебя в таком состоянии и мне хочется помочь. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо, и я готов постараться для этого, но ты не подпускаешь меня, — слегка смягчился, поджимая губы. — Мне не нужна помощь, — глухо произнёс каскадёр и улёгся обратно, глазея в потолок, — Ты слышишь, как ты говоришь? "Я хочу, я хочу!" А ты спросил, нужно мне это или нет? — голос его стал сиплым, напряжение повисло в комнате, стало почти осязаемым и видимым.       Илья замер. Его этот вопрос застал врасплох, хотя вполне логичным и понятным было, что больному человеку нужна помощь, вне зависимости от того, упирается он или нет. К тому же он знал, что Микки очень часто умалял всю серьёзность своих травм, потому приходилось внимательнее наблюдать и пытаться направить. Обычно парень сдавался и даже по своей воле шёл в больницу, если повреждения оказывались серьёзнее обычных синяков и ссадин, но что происходило сейчас, не укладывалось в голове. Были идеи, но подтверждений не находилось. — Но… Тогда объясни, почему ты этого не хочешь? Мне казалось, что так лучше для тебя! — обиженно взвизгнул Илья. Взгляд его вдруг заблестел от досады; сам же он подскочил, не в силах справляться с негодованием. — Казалось! — усмехнулся Селиванов, недовольно зыркая в сторону партнёра, — Я тебе сто раз сказал, что мне ничего не надо, что я не хочу, чтобы ты возился со мной, а тебе похуй. Ты же хочешь помочь! — Так ведь хочу! Я тебя люблю, поэтому и беспокоюсь! — оправдывался он. — Блять, ты… — Михаил потёр переносицу, закатив глаза, — Меня это грузит. Это как будто, блять, обязывает меня быть благодарным за твоё, — скривился, — благодушное снисхождение. — Ч-что? — вновь поразившись высказыванием, Шабельников даже пошатнулся, раскрывая рот на мгновение, — Обязывает? Я в жизни не просил ничего взамен, мне даже твоё спасибо не нужно! Я же вижу, что ты принимаешь, удивляясь, что я делаю это для тебя. Не ты ли сегодня спрашивал, не заебало меня что-то для тебя делать? — внутри всё противилось, будто его вжимало в стену стальным напором. Задетое эго пыжилось, корёжилось, ведь так нельзя!!! — А меня, блять, тяготит, понятно? — вновь взвился Миша, — Я сам знаю, что для меня лучше, и если я решил, что мне надо страдать, — усмехнулся вдруг, — Ну, потерпеть в смысле, — поправился, — То я буду, вне зависимости от твоих попыток помочь мне. — Что за долбоебизм, Миш? — хрипло и уже совершенно с новой, какой-то даже озлобленной интонацией спросил Сатир, вздыхая, — Ты в каком возрасте, чтобы такой хуйнёй страдать? — Какой "такой"? — сощурил глаза каскадёр и вновь приподнялся на локтях. Пресс напрягся так, будто его натянули железными тросами. — Мазохистской.       Парень криво улыбнулся, поджимая губы. Илья попал точно в цель, и оттого стало так тяжело и неприятно, что голова закружилась и пришлось принять более завершённую позу. Он осторожно сел, взъерошивая прилипшие к голове волосы и шумно, хрипло выдохнул, кусая внутреннюю часть губы до крови. — Почему тебя это настолько ебёт? — судорожно спросил Селиванов. Голос его колебался от необратимо подступающей, неконтролируемой ярости. — Потому что. Я о тебе беспокоюсь, — с запинкой ответил мужчина, хотел в этот момент показаться спокойным, но веки его подрагивали, а брови непроизвольно ползли наверх. — О себе беспокойся, — небрежно бросил Микки. Фраза эта звучала ужасно нелепо, даже он это понял через мгновение, будто пубертатный подросток пытался откреститься от назойливой матери. Но именно сейчас эта ситуация так и ощущалась. Илья замер, снова удивляясь тому, как каскадёр с каждым словом все сильнее и сильнее отгораживается, закрываясь в неподступном леднике. — Что происходит? — сдержанно спросил старший, делая несколько шагов вперёд. Он не подходил слишком близко к кровати, но и стоять далеко уже просто не мог. — Ничего, — саркастично плюнул парень и пожал плечами, слегка дёргаясь от неприятного ощущения. — Ты хочешь, чтобы я, блять, умолял тебя сказать? — Я хочу, чтобы ты отъебался, — было видно, как напряжено тело, с каким усилием он сжимал челюсти, скулы казались острее обычного. Селиванов вообще сделался внезапно очень угловатым и резким. Значит точно Илья на больное давил, прекрасно понимая это. Хотелось додавить, услышать правду, хотя бы какой-нибудь ошмёток от неё. — Слушай, — мужчина устало провел ладонью по лицу, пытаясь, как бы смахнуть напряжение, — Честно скажу, я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но пожалуйста, пойди мне на уступку, на одну блядскую уступку. Просто скажи, что с тобой. Я правда, блять, боюсь, вдруг у тебя что-то серьёзное, с чем нельзя затягивать? — Илья действительно переживал и ему было ужасно тошно оттого, как бестолково брыкается Микки.       Селиванов стиснул зубы, шумно выдыхая воздух носом. Его раздражению не было предела, он не желал открываться, слишком много слабости уже показал, дальше было просто нельзя. Хотелось ругаться, кричать на Шабельникова, чтобы тот отстал наконец и не терроризировал его своими вопросами, но тонкая плёнка осознанности всё ещё сдерживала этот шквалистый порыв эмоций. — Я не ел и перетренировался, — сухо процедил Михаил, — Это переутомление, мышцы в ахуе. Всё? — его взгляд, тяжёлый будто осеннее небо, сковал напряжённое лицо старшего ледяной лозой. — Как долго? — Ты просил одну уступку. Я поддался, — сипло ответил каскадёр, — Теперь отъе… Отстань, — еле сдержавшись добавил он. — Это её продолжение, а не ещё одна, — скрежуще пробормотал Сатир, сужая глаза. Его пальцы вновь дрогнули, костяшки начало ломить. — Ты спросил — я ответил. Всё, отвали, — небрежно отмахнулся Миша, стараясь как можно быстрее сползти с колеи, неизбежно ведущей к развитию более серьёзного конфликта. Это была последняя попытка, знал, что если сейчас мужчина продолжит, то он точно взорвётся и будет уже плевать на всю боль в теле, желчь польётся, безостановочно расщепляя все мосты. — Ты ведёшь себя хуже Таи. Только вот ей восемь, а тебе, нахуй, двадцать восемь… почти, — округлил, чтобы звучало лучше. Ему уже было плевать, что он говорил, эмоции были сильнее, обида, пустившая едкие корни, не давала думать над словами. — Чё ты несёшь, блять? — вскинул бровь Микки, чуть ли не рыча от возмущения, — Ты кого сравниваешь? Ты нихуя не знаешь и пиздишь, умный дохуя? — окончательно срываясь, он обращался в подобие быдла, общаясь слишком резко. — Так расскажи мне, блять, чтобы я, знал! — крикнул Илья, разводя руками, — Ты нихуя не говоришь, я чё, ебу что ли, что у тебя в голове? Я не телепат, мысли, блять, читать не умею! — в его словах была правда, но она разбивалась о все бетонные ограды, которыми защищался Михаил. — Я рассказал! Хули тебе ещё надо?! — рявкнул каскадёр, слегка меняя позу. Его плечи содрогнулись от навязчивой, стягивающей боли, но она осталась где-то далеко, сейчас всё сосредоточение уходило на гнев, которому не было предела, — Тебе в подробностях описать всё, чё я думаю? Не дохуя ли чести?! — Ну, так, ебать, тебе рот нахуя нужен? Чтобы говорить, и ты можешь прекрасно объяснить свои проблемы и потребности. Начитанный, даже умным языком можешь! — Илья из последних сил старался выбить из парня хотя бы несколько простых объяснений. Ему не хватало того, что он услышал изначально. Для более глубокого анализа требовались подробности, которые так яростно защищали. — А я не хочу тебе нихуя говорить, не понятно, сука, что ли?! — Да в чём, нахуй, твоя проблема?! — гаркнул мужчина, бегая глазами по чужому лицу. Он пытался найти, прочитать в этих отстранённых чертах хотя бы каплю ясности, но ничего не осталось. Видел перед собой озлобленный комок нервов, что уже не отдавал отчёта словам. — В том, что ты ебёшь мне мозги! — закричал Селиванов, опираясь руками об матрас, — Что ты хочешь от меня услышать? Что я не жрал два дня, потому что ненавижу себя сейчас и считаю, что не заслужил нормального отношения?! — сверкнув глазами, оскалился младший, — Всё, отъебись от меня! — дёрнувшись, он схватил одну из подушек и резво швырнул её в мужчину. Не промахнулся, тот и не уворачивался.       Снаряд прилетел точно в грудь и глухо шлёпнулся на пол. Илья перевёл взгляд вниз, наклонился, чтобы поднять, и, сам от себя не ожидая, с силой кинул его в Мишу обратно. А вот тому попало уже в голову. Тяжёлый вздох разорвал повисшую на мгновение тишину. — Хули тебе надо, Илюх? Я непонятно изъясняюсь? — скрипя зубами прошипел Микки. Его губы напряглись, сдерживая едкий порыв грубейших оскорблений. — Два дня! — вдруг безрадостно захохотал Сатир, — И чего ты хотел этим добиться? Перехуярить себе всё здоровье за раз? Пострадать, блять! Да ты правда хуже ребёнка! А ещё говоришь, что мазохизмом не занимаешься. Это селфхарм называется, братан, — крик его был злобным, но не лишённым ясности размышлений. — Ха-ха, как ахуенно ты, не разобравшись, блять, в проблеме ни-ху-я, решаешь скинуть её на мою инфантильность! — громкий голос слега дрожал, но лишь потому, что боль не давала покоя от ужасно неудобной теперь позы. Михаил, осторожно упираясь ладонями в матрас уселся, нет, даже почти лёг, облокачиваясь на подушки. Илья терпеливо ждал, когда закончится его возня, чтобы снова броситься своими фразами. — Да я же её не обесценил! — бросил он, — Я сказал, что не понимаю, что с тобой, но разве выход так себя изводить? Не проще… Не знаю… Нахуярится или… В твоём случае — не вариант, я понимаю, — разводя руками, смягчился. — Не вариант, — холодно, но резво отчеканил тот, — Иди на хуй. Всё, не надо нихуя копаться в моих проблемах, — будто успокаиваясь пробубнил Микки, кривясь от внезапной судороги, — Просто иди на хуй.       На минуту повисло молчание. Тяжёлое дыхание Сатира, грузившее всю комнату шумом, стихло. Его вдруг окатило волной осознания: мало того, что они сейчас сильно поцапались, хотя казалось, что через час всё можно наладить, так ещё и вспомнилось то, о чём он так сильно переживал сегодня утром. Кончики пальцев моментально похолодели, нижняя губа в напряжении дрогнула, капелька пота скатилась по шее под футболку. Скрытая, сводящая с ума паника одёрнула мужчину, заставив его внутренне задрожать. — Я… — голос стал сиплым и тихим, — Мне нужно уехать сегодня, — стараясь выдавить из себя всё оставшееся спокойствие, Шабельников сжал кулаки и нахмурил брови, глубоко вдыхая воздух. — Пиздуй, никто не держит, — холодно отозвался каскадёр, напыщенно глядя в окно, где колыхался ещё не позеленевший тополь. — Ты не понял, — сухо продолжил он, глотая липкую слюну, — Я в Новосиб сегодня.       То, как стремительно поменялось выражения лица у Микки невозможно было даже представить. Он повернул голову, удивление обратилось в немыслимое возмущение, которое явно вело за собой очередную порцию грубости. — Ты… Чего? — сорвалось с пересохших бледных губ парня. — Я хотел сказать раньше! — попытался оправдаться, — Просто… Момента не находилось и… Мне казалось, что это может усугубить твоё состояние, и, наверное, я не прогадал… — Какой же ты всё-таки, сука… — Селиванов явно хотел сказать что-то до ужаса оскорбительное, но сдержался из последних сил, сделав глубокий вдох. Хотя на самом деле ему захотелось бросить Сатиру какую-нибудь гадостную мерзость, чтобы задеть, зацепить его, как следует за все эти жалкие попытки исправить ситуацию, — Ну что за блядство, а?! — крикнул с новым рвением, сверля взглядом мужчину. — Я вообще вспомнил только сегодня! — жалобно оправдался Илья, — Пока ты спал. Что, я должен был сразу после твоего пробуждения "обрадовать" тебя? Я вообще‑то тоже переживал, что всё так вышло и… И вдруг бы ты посчитал, что я пытаюсь уйти от ответственности, — на ходу придумывая отмазку, тараторил он. — Да всё, хуйню не неси! — выбесился парень, — Не решай за меня нихуя. Если думаешь, что знаешь меня и мою реакцию, то давно бы, блять, сделал вывод, что я ненавижу, когда ты додумываешь, — шипел от злобы, почти переходя на повышенный тон. — Ну… Ну Миша! — взвизгнул старший и спрятал лицо в ладонях, ощущая ужасно неприятное чувство вины, смешанное с недовольством, обидой и злобой. Эта кипучая смесь жгла изнутри, — Ну ты же сейчас недоволен, так что я угадал, — выдал уже спокойнее, ворчливее. — Я недоволен не потому, что ты уезжаешь, а, — запнулся, понимая, что врёт. Он знал, что Сатир едет к дочке, совсем не ревновал, не идиот же, но всё его противоречивое желание оттолкнуть мужчину обращалось своевольным неконтролируемым вихрем, что затрагивал слишком много хрупких струнок эмоций, — А потому что, блять, ты нихуя не сказал раньше. А теперь, ебать, за пол часа, или за сколько там, — небрежно махнул рукой, моргая чаще от боли, — Говоришь, что съёбываешь. Нормальные люди так не делают. — Я бы тебе сказал, что нормальные люди не делают, но боюсь это заденет тебя куда сильнее моего отъезда, — язвительно, твёрдо и неожиданно холодно проговорил мужчина. Лицо его изменилось, запечаталось маской морозной, каменной серьезности. — Вот как мы заговорили, — просипел Михаил, кривя рот, — Съёбывай сейчас. Скатертью дорога, — фраза это отозвалась в глухой тишине точно упавшая после выстрела гильза. Он отвернулся к окну, спиной к Илье, как бы совсем бесповоротно отгораживаясь, замыкаясь, — Только ключи на тумбочке оставь и можешь не приезжать. Ни через неделю, ни через две, когда ты там собираешься вернуться из своего Новосибирска.       Илью вновь прошибло. Он поджал задрожавшую нижнюю губу, засопел, топчась на одном месте. Внутри что-то разбилось, перевернулось, с треском рассыпалось. Обида, смесь едких эмоций плескалась внутри. Засвербило в груди, в горле встал ком из не высказанных слов, которые путались и не могли собраться в одно четкое предложение.       Микки зажмурился, в животе снова проскользнула резь, а мышцы, уничтоженные недавними нагрузками, заныли с такой силой, что парень так бы и завыл позорно, если бы не стыд, обуревающий, душащий так, что воздух становился густым, не попадая в лёгкие, так что незримое метафоричное тело покрывалось липкой испариной, готовое принять неизбежную мучительную кончину. Сердце бешено колотилось; закусывая губу каскадёр старался дышать, как можно тише, иначе бы с уст его срывался жалкий скулёж. На шее, по выступившей от напряжения вене скатилась капля холодного пота. В голове перемешалось всё: раздирающая боль, обида, злость и неожиданное истеричное желание разрыдаться, хотя по-настоящему плакал Михаил очень редко. Сейчас эта мысль проскользнула, вероятно, от бессилия, окутавшего беспросветной пеленой отчаяния, но испарится ли она, когда мучения изживут себя? Шабельников всё ещё экстренно собирал в голове слова, стараясь успокоиться перед тем, как финально открыть рот для изречения недлинной, но явно искренней и может даже ранящей тирады. — Мы с тобой взрослые люди, Миш, — пугающе холодно и отрешённо начал, судорожно выдыхая, — Если… — всё же запнулся, но тут же нахмурил брови, стараясь вернуть собственный стан, — Если ты хочешь, чтобы я действительно больше не приезжал, то ты можешь озвучить спокойно, особенно если это взвешенное решение, принятое на холодную голову. Я всё пойму. Будь осторожен со словами, — добавил вдруг ещё серьёзнее, даже почти угрожающе.       Плечи парня дрогнули. То ли от напряжения, то ли от бесшумного всхлипа, что он еле сдержал. Слова врезались в виски, но отвечать Селиванов не собирался, даже не пытался придумать, старался хотя бы это переварить. Ощущал на своем взмокшем затылке прожигающий взгляд, но не шевелился, кусая губу в кровь. — Я подумал, что могу привезти Таю в Москву, чтобы составить тебе компанию, но, — тон снизился сильнее, голос почти хрипел, усугубляя атмосферу в комнате, — Но, если ты не изменишь позицию, за ключи можешь не переживать, они мне больше не понадобятся, — с напускным безразличием отчеканил Илья, сжимая кулаки. Он сделал несколько шагов в сторону двери и замер, не переступая порога, — Тебе стоит только сказать, — призрачно повторил, стискивая зубы.       Повисла леденящая тишина. Попытка выудить из Микки слова завершилась неистовым провалом. Парень раскрыл глаза, вслушиваясь в каждый шорох, издаваемый старшим, ради чего сам перестал шевелиться, в жалких попытках избавиться от выгибающих тело спазмов. Повторять свою грубую, острую фразу он не собирался, прекрасно осознавал, что это лишь порыв эмоции и что она — совершенно не искреннее желание. Ну не сказал Сатир, что уедет, в этом не было той трагичности, которой предавали ей обстоятельства: внезапная болезнь и расстроенные нервы. — Поправляйся, Миш, — неожиданно нежно, но совсем тихо пробормотал мужчина, — Я люблю тебя, — почти неслышно добавил, покидая комнату.       Последовало быстрое шуршание — надевал куртку. Собираться ему не надо было, вещи, что он оставлял у Михаила, лежали у него всегда, потому нырнув в ботинки, он хлопнул дверью.       Секунда, невзирая на боль, парень подскочил с кровати, метнувшись в коридор. На крючке висели только его собственные ключи. Облегчённый вздох вырвался из напряжённой груди. Ноги внезапно подкосились, каскадёр, схватившись за лаковую поверхность, присел на колени, сдавшись. Из глаз скатилось несколько солёных слезинок. Они спрыгнули с подбородка, падая на напряжённые ноги. Поправив чёлку, Микки коснулся пальцами влажных щёк и беззвучно зарыдал. Эмоции не могли более сдерживаться, плёнка терпимости разорвалась от натиска всего: боли, изнеможения, раздражения, криков и всего остального. Упираясь лбом в холодное дерево тумбочки, парень дрожал, всё ещё стыдясь всхлипнуть. Плечи вздрагивали, слёзы катились, тихая агония пожирала его изнутри, никакого осознания, только факт того, что теперь он будет один, и Илья вернётся не раньше, чем через неделю, если всё-таки решит остаться с дочерью там.       Шабельников сбежал по лестнице на улицу. Его обдало холодным весенним ветром, пахнущим сыростью и свежестью одновременно. Он стал вызывать такси, попутно отходя от чужого дома подальше, чтобы его не было видно из окон. Глаза щипали, всё плыло, губы дрожали от подступающего плача, который невозможно было контролировать. Мужчина был очень чувствительным и сентиментальным, и потому даже эта, не такая уж и страшная перепалка вызывала в душе необузданную бурю. Мало того, что пародист переживал за состояние Миши, так ещё и был бессердечно отвергнут со своей ненужной, как оказалось, помощью. Обида острыми краями резала изнутри, не давая мыслить здраво. Закурил, трясущимися пальцами сжимая сигарету. Дорожки от слёз стягивали кожу, дым выходил рваными клубами, тут же рассеиваясь.       Автомобиль подъехал быстро, Илья сел вперёд, отшвырнув затушенный об стену окурок, глубоко вдохнул уличный воздух последний раз и хлопнул дверью. В машине играла тихая, ненавязчивая музыка, водитель — мужчина сильно старше пародиста, с довольно мягкими чертами лица, быстро осмотрел пассажира и перевёл взгляд на дорогу, неосознанно насторожившись. Шабельников отвернулся к окну, прикрывая рукой рот. Он старался не всхлипывать лишний раз несмотря на то, что слёзы, как назло, лились ручьями. Плечи еле заметно поднимались, а воздух в салоне густел от неловкости. — Извините, — хрипло прервал тишину водитель, не отрываясь от своего дела, — Вы в порядке? — его вопрос не казался укоряющим, а наоборот сопровождался каким‑то очень аккуратным, вежливым беспокойством.       Сатир замер, жмуря глаза от недовольства, он сделал глубокий вдох, вытирая глаза и щёки рукавом куртки и, не поворачиваясь, откашлялся. — М… Да, — ответил он, но звучало так неубедительно, что сам бы себе не поверил. — Просто… — стараясь быть как можно деликатнее, осторожно говорил тот, — Мне показалось, что вы плачете и…       От констатации факта Илья случайно хныкнул и неловко замер, чувствуя прилив новых горячих слезинок. Он быстро заслонил всё лицо ладонями. — Да нет-нет, всё нормально, — пробубнил Шабельников, тут же содрогаясь в новом порыве беззвучной агонии. Не знал, что лучше, продолжать молчать, чтобы таксист не лез не в своё дело, пусть это и было жестом учтивости, или поделиться, чтобы стало немного легче. Конечно, если выговариваться, то ужасно осторожно, но стоит ли. — Как скажете, — кивнул сам себе водитель и слегка помрачнел, но лезть больше не стал. — Да блять! — сдался мужчина, — Вот плохо человек, ему-у… — запнулся, задумавшись о том, что неплохо бы всё в женский род перевести, если случайно лишнего скажет, — Ей в больницу нужно, а она не хочет и припирается! Говорит, что само пройдёт, а ясно же, что не пройдёт, — заэмоциониповал он, ударив себя кулаками по ляжкам, — Ну не буду я её силком волочь туда, взрослый человек, самостоятельный как‑никак. Должна быть голова своя, вот только не работает что-то. — Женщины штука сложная, — горько усмехнулся водитель, мельком взглянув на пассажира, — Поссорились из-за этого? — Не то, что поссорились, — поубавил напор мужчина, тяжело вздыхая. На его заплаканном лице проскользнула улыбка: не девушки сложные, а упёртые, горделивые каскадёры, — Она меня выгнала… Но хуже этого только то, что сегодня я улетаю в другой город и… — Кошмар! — непритворно удивился шофёр, крепче сжимая руль. Илья взглянул на него с изумлением и заулыбался тому, как его историей прониклись. — Это не первая наша такая ссора, поэтому я не сильно переживаю, что это выльется во что-то серьёзное. Ну, я уверен, что она остынет и всё будет нормально, просто меня беспокоит, что она совершенно не хочет заботиться о своем состоянии. И… Не знаю, постарается ли для себя как следует… — истерика прекратилась, а бушующие эмоции потихоньку стихли, сменяясь тупой болью внутри головы. Да, безусловно было до сих пор обидно, неприятно и поистине невыносимо думать о словах, так небрежно брошенных Михаилом. — Ну, может она в порыве эмоций себя так повела и с вашим уездом поймёт, что нужно вставать на ноги и… В общем желаю, чтобы вы помирились, — подбирая слова, бубнил под нос таксист. Илья почти засмеялся, окончательно успокоившись, по крайней мере сейчас и вытер остатки слёз. — Вот бывают же люди хорошие, — как-то радостно сказал он и прищурился, подмечая, нужно оставить отменные "чаевые" доброму мужичку.       Оставшаяся поездка продолжалась в томном, но уже не напрягающем молчании. Сатир погрузился в размышления о том, какие вещи нужно собрать, и где они вообще лежат дома. Из-за этого на лице его отобразилась такая задумчивость, что он даже не заметил, как оказался на пороге собственной квартиры. Из ступора его вывело то, что он уже несколько минут не мог открыть дверь. Приглядевшись повнимательнее, мужчина понял, что тычется в замок совершенно не своим ключом. Две скудные связки, сложенные обычно в один карман, нещадно спутались. Поджав губы, он всё-таки открыл квартиру, сжимая в кулак чужой острый ключ.       До вылета было ещё порядка четырех часов, так что Шабельников стал собираться, торопился не сильно, но и не медлил. Он так и не придумал, как поступить, поэтому вещей брал не сильно много.       Михаил успокоился, но всё ещё сидел не разгибаясь. Дерево под напором его лба нагрелось и больше не доставляло приятного, расслабляющего ощущения. С горла потихоньку спадало ощущение удавки из колючей проволоки, но, к сожалению, навязчивая боль во всём теле оставалась, точно якорь, не давая сдвинуться. Размазывая по щекам остатки слёз, парень собрал все силы внутри себя, чтобы подняться и с шумным кряхтением кое-как встал, опираясь руками о стены и все возможные поверхности. — Ну пиздец, — констатировал он в пустоту и потёр переносицу, в которой откуда-то из затылка отзывался стук пульса.       Осмотрев себя в зеркале, Микки нахмурился. Его взгляд цеплялся за не очень-то выразительные мускулы торса, рук и нижней части ног. Недовольство сковало его, недостаточно, некрасиво, не так, как было раньше. Жмурясь, глубоко задышал, в голове считая секунды. Нужно было окончательно успокоиться, стать менее придирчивым, простить себя. Да, простить свою неидеальность хотя бы сейчас, когда он не в состоянии стоять без опоры, когда он наказал себя, наказал вдвойне, теперь оставшись в полном одиночестве. К раздирающей боли в мышцах добавилась тоска внутри, бесцеремонно жрущая от самых костей до кожи, копошась внутри омерзительными жирными червями. И это чувство явно не добавляло радости и так истерзанному каскадёру. Он вдруг задумался о том, как всё несправедливо выходит, что он бесхребетный слизняк, который теряет форму и не может с первого раза выполнить трюк, который так хочет, затем вполне логично для него себя наказывает за неспособность совладать с телом, за глупость и слабость, а затем ещё и получает укоры от очень близкого человека, ведь нельзя так изнурять себя. Его вдруг снова захлестнулся жгучая злость. Да что этот Илья вообще понимает? Сам отъелся, за собой не следит и живёт припеваючи, как он вообще может осознавать, что чувствует Миша.       Селиванов сделал новый глубокий вдох, да так, что голова закружилась, а затем шумный выдох, опустошая лёгкие до самого конца. Нужно было придаться спокойствию, оставить грузные эмоции, прийти в себя. Качнувшись, парень чуть не повалился с ног и понял, что ему ужасно хочется есть и спасибо предусмотрительному Сатиру, который всё-таки сжалился и приготовил еду.       Постояв несколько секунд над пюре и рыбой, не вызывающей никакого восторга, Микки сдался и уничтожил порцию чуть ли не вместе с тарелкой. Знал, что много нельзя после сильной голодовки, поэтому пришлось отказаться от набивания желудка целиком и вернуться в кровать. Теперь уже, будучи в гордом одиночестве, Селиванов не стыдился стонать при каждом малейшем движении, кряхтеть и вздрагивать, точно током его прошибало. И тишина квартиры, которую он так жаждал, оказалась громче любых шуршаний Шабельникова, громче всего существования Ильи в этих стенах, и оттого всё внутри сжималось, щекоча и раздражая новый порыв глубоких, почти слезливых вздохов. А он уехал, увёз с собой обиду, сбежал, пусть и не по своей воле, но сбежал зализывать раны.       Лёгкое, но покалывающее ощущение вины опутало парня словно разросшаяся роза, Микки ведь бросался словами, как мог, хоть и контролировал себя, а всё равно, кажется, был груб и неучтив по отношению к человеку, который и правда был готов пойти ради него на многое. И самым же ужасным было, что оба после таких перепалок отходили быстро и, если были рядом, могли ещё пол дня молчать, хотя для себя уже всё переосмыслили, поняли и приняли и вечером заговорить, как ни в чём не бывало, уже после всего обмолвить их кусачки, сгладить углы и прийти к компромиссу. А сейчас нет, ведь теперь их разделило расстояние и решать всё звонком или сообщением не хотелось. Нет той искренности, текст можно воспринять с любой интонацией, что исказит его истинный смысл и обострит ситуацию, накалив до предела. Накалить до предела… Селиванов вдруг вспомнил, как серьёзно Илья сказал повторить просьбу уйти, как холодно он это сделал. Михаил такими фразами обычно не раскидывался, он мог понять такую реакцию, если бы был истеричкой, что при каждой ссоре велел бы проваливать из дома, разрывал бы отношения и клялся, что Сатир самый худший партнёр из всех, а потом той же ночью бы, извиваясь в постели под телом менял своё мнение, соглашаясь с тем, что лучше этого мужчины на свете нет никого. Но ведь было совершенно не так.       Каскадёр часто поддавался искушению неконтролируемой злости, которая была точно змей, манила, опутывала разум, заставляла язвить, обзываться, в умеренной степени, не переходя грань абсолютной наглости и неуважения любимого, хотя так иногда хотелось уколоть его, поставить на место горделивую натуру, чтобы самостоятельно стать выше, доказать правоту любым способом. Это была нелюбимая черта характера Микки, он сам себя ею раздражал и старался давить её осознанностью и рефлексией. И теперь у него было много времени, чтобы подумать о своём поведении и о ситуации в целом, говорить с Ильёй сейчас он всё равно не собирался.

***

      Уже в новое такси сел Шабельников, пристёгивая ремень безопасности. Мысли о скором перелёте временно забили голову, отчего сосредоточиться на насущной проблеме стало легче, чем снова и снова прокручивать все Мишины слова, которые обжигали нутро, пусть и были уже полупотухшими углями.       В этот раз никакого диалога не было. Мужчина, видимо, был настолько задумчив, что не хотелось трогать, да и к тому же таксист узнал его и не решался лишний раз пискнуть рядом со "звездой".              Аэропортные дела на удивление прошли без затруднений: регистрация, проверка паспорта и прочее. Даже место своё в самолёте занял без проблем и бешеной толкучки; уставился в окно, в темноту весенней ночи. Он знал, что где-то там, у себя дома в кровати лежит Миша и изнывает от боли. От этого знания не становилось легче.       Похрипывающий голос из динамиков сообщил, что самолёт готовится ко взлёту. Свет в салоне выключился, гигантская многотонная махина двинулась на своих колёсиках. Путь был долгим, казалось ехали они бесконечно, сворачивая снова и снова. За стеклом было видно мелькающие точки оградок полосы, они гипнотизировали, успокаивали, и так хотелось спать, время-то уже двигалось за полночь. Когда шасси уже оторвались от земли, когда заложило уши, а внутри всё напряглось от растущего давления, Сатир приковал взгляд стеклянных глаз к железному крылу, что слегка покачивалось в иллюминаторе. И вдруг он ощутил, как всё под веками защипало, как помутнел его взгляд, как всё поплыло. Слезинка скользнула по щеке, ещё одна и ещё. Мужчина спохватился и стал тереть лицо руками, но не мог остановиться. В голове звенела пустота и в этой пустоте он видел Микки, истощённого, бледного, такого, каким он лицезрел его вчера, ночью, сегодня. Ночью особенно, после давнего кошмара, когда тот трясся, видя на своих пальцах несуществующую кровь. Позорно всхлипывая, пародист полностью спрятал лицо в ладонях и втянул голову в воротник куртки, опуская капюшон так, чтобы его совсем не было видно.       Селиванов накрылся одеялом, разглядывая потолок, по которому ползал свет от фар машин, заезжавших во двор. Спину ломило, не мог найти положение, в котором терпимо хотя бы дышать, приходилось всё время понемногу ёрзать, а это было ещё неприятнее. В голове надоедливо роились мысли, усмирить гул не получалось, хотелось слушать тишину и режущий её звук работающего холодильника, но вместо этого, точно скрежет вилки по тарелке, раздавались его собственные грубые слова, что он прокручивал уже в тысячный раз.       Сморщившись, парень перевернулся на бок, уставившись в полутьме на место, где вчера крючком спал Илья. Диван пустовал, только смятый плед напоминал о том, что там вообще кто-то лежал сегодня. Зажмурившись, Михаил шумно выдохнул носом воздух. Ему почему-то очень захотелось назвать Шабельникова упёртым ослом, потому что лез со своей помощью, навязывался, заставлял принимать заботу, что автоматически делало Михаила ужасно уязвимым, но он понимал, что неправ. Осознавал, что снова поддался эмоциям, накричал, оттолкнул. Он прекрасно понимал намерения партнёра помочь, позаботиться, поддержать, но чувства были сильнее. Защитный механизм работал вне зависимости от всех рассуждений, всех осознанных мыслей, всей рефлексии, ему было плевать, он просто защёлкивался, точно капкан, был непреклонен даже если там оказывалась чья-то невинная лапка. Просто защёлкивался, врезаясь в мясо, с восторгом ломая и дробя кости, превращая в кровавое месиво всё без разбора.       Вновь переворачиваясь на спину, Микки закусил губу от боли. "Я подумал, что могу привезти Таю в Москву, чтобы составить тебе компанию, но…". Что значит это "но", как Илья собрался выяснять, изменил ли парень свою позицию. Или это было прямым вызовом, он намекал, что Миша должен просить прощения? Писать, звонить, слёзно вымаливать милостыню, наступая на собственное горло? Ну уж нет, извиниться‑то он был готов, но только лично, глядя в глаза, а не унизительно отправляя свои письмена в пустоту, обращённую в вечный игнор.       Самолёт находился над облаками уже довольно долго, а Илья продолжал тереть глаза, которые, на удивление, ещё не вытекли от того количества слёз, которое вырабатывали. Что это за внезапный умопомрачительный потоп. Перебирая все причины, исходящие из этого конфликта, мужчина не мог понять, что задевало его сильнее и почему он безостановочно рыдает. Потому что Миша груб и не ценит его помощь? Потому что Сатир сам осознаёт свою эгоистичность и навязчивость? Потому что он переживает за состояние любимого и то, что тот совершенно не хочет себе помогать? Потому что он так внезапно сваливает в Новосибирск? Потому что сдают нервы? Да, наверняка всё просто навалилось, а учитывая достаточную чувствительность Шабельникова, такие вот рыдания — просто способ выпустить эмоции. Не потому что он плакса, не потому что ему не достаёт мужества, а просто строение души такое, организм иначе не справляется. Ну и лучше он будет плакать, нежели, как по молодости, заливать алкоголем свою тонкую натуру.       Наваливалась бешеная усталость. Лететь ещё около трёх часов, так что пародист оправил капюшон, натягивая его ещё ниже, окончательно вытер влажные, стянутые дорожками солёных капель щёки и закрыл глаза, стараясь погрузиться хотя бы в дрёму, чтобы освободиться от всех этих грызущих назойливых дум. Он летел к дочке, а там свою "слабость" проявлять было ну никак нельзя.       Ночь окончательно сморила двух вымотанных людей. Одного настигла в кровати, освобождая его от мучительной боли на несколько часов напряжённого сна, другого в самолёте погрузила в бесчувствие почти до самой посадки механического извозчика.       Илья пришёл в себя, только когда шасси коснулись посадочной полосы и все в солоне содрогнулось. Мужчина размял шею, глядя в окно. Между отражением салона и неразличимыми пятнами территории аэропорта он разглядел снег, не сошедший даже на половину. Тускло-серое небо слегка озадачило его со всеми этими переживания, Сатир напрочь забыл, что время в его родном городе обгоняет московское на четыре часа, так что было уже почти девять утра. Ностальгическая тяжесть опустилась на его плечи, нужно было сбросить оковы обиды, погрузиться в другую рутину, выдохнуть, отпустить.       Пройдя все аэропортные процедуры, Илья выскочил на улицу, запахивая куртку. Воздух здесь был морознее, холоднее, свежее, потому сразу защипало глаза, захотелось надеть ещё тысячу слоёв одежды. Вызвав такси, мужчина вновь оказался в тепле, клонило в сон. Он лениво зевнул, разглядывая привычные бледные пейзажи, сосновые посадки и, ближе к городу, небольшие домики. Жил он далеко не в центре, как и бывшая жена его вместе с дочерью, хоть они и собирались перебраться поближе, чтобы у Таи была возможность ходить на всякие кружки и просто проводить детство не в отрешённой среде. Листая список контактов, Шабельников на свздохнул перед тем, как поднести к уху телефон. Мерные гудки резали слух, затем прервались. — Привет, приехал? — спросил утомлённый, знакомый женский голос. — Нет, ещё еду, она дома? — Илья прищурил глаза, он тоже вымотался. — Да, спит наверное… А у тебя ключи-то есть? Мы же меняли замки, — дама потёрла переносицу, она сидела на работе, бесцельно глядя в монитор. — Да-да, я же приезжал уже после этого. Ладно, понял, работай. А, я сегодня на ночь её заберу и… Может быть в Москву скатаемся вместе, — он говорил размеренно, медленно, предугадывая реакцию. — Что? — Что? Она давно хотела, у неё каникулы, плюс у меня там дела есть, — сказал так непринуждённо, будто не запнулся на секунду, придумывая, как завуалировать причину, своего неистового желания вернуться в столицу. Да, он так пафосно бросился фразой, что может не приехать и действительно остаться на две недели в Новосибирске, и сделал бы так, если бы не это происшествие с Мишей, если бы сердце не рвалось в клочья от мысли, что его отъезд и долгое отсутствие явно не пойдут на пользу ни их отношениям, ни состоянию парня. — Дела? А, отлично! И с кем она там будет оставаться? Или ты планируешь её таскать с собой? А если съемки, куда ты её там денешь? — вдруг завелась бывшая жена, меняя позу. — Маш, успокойся, — строго сказал Сатир, поджимая губы. Он чуть сильнее сжал телефон пальцами и посмотрел в окно, — У меня не такие дела, куда бы я не мог взять Таю с собой, к тому же, на крайний случай, все понимающие, если что… — Если что?… — Ну, блять, — закатил глаза, —Всё будет в порядке, Маш, я абсолютно точно за неё ручаюсь, я всё время рядом буду. Ты же знаешь, как я к этому всему отношусь, — очередной разговор, повторяющийся почти всегда. Несмотря на их сохранившиеся дружеские отношения, иногда случались стычки по поводу метода воспитания дочери. Водитель такси скромно улыбнулся, как бы он ни старался не подслушивать, деться никуда он не мог, и приходилось впитывать информацию. — Ладно, потом решим, я на работе. Всё, пока, — она не дала возразить, подумать, даже попрощаться в ответ и скинула звонок. — Зачем раздувать проблемы из ничего? — задал вопрос в воздух Шабельников и облокотился на кресло, расползаясь по нему, — Я же никогда не давал повода…       Водитель хотел что-то сказать, но так потерялся, что просто шумно ухмыльнулся, сжимая руль чуточку крепче. Пародист посмотрел на него и улыбнулся.       Наконец, когда автомобиль остановился у знакомой многоэтажки, мужчина выпрыгнул на улицу, предвкушая эмоциональный взрыв. Забрав свои вещи, открыл подъезд, поднялся на нужный этаж, вставил ключ, медленно и тихо проворачивая его. В квартире сначала показалась его голова, он осторожно разувался, не используя рук. Слышалось тихое сопение чайника и гул холодильника, целиком проникнув "домой" мужчина замер. Заспанная девочка с растрёпанными волосами стояла у плиты. Лицо её было омрачено гримасой полного сосредоточения, она наблюдала за огнём, плясавшим вокруг конфорки. Одета была по-простому: в домашние затёртые, но всё ещё сохранившие свою вырвиглазную цветастость вещи. Почёсывая шею, она заметила лёгкое движение в коридоре, страх ударил волной, резко повернулась и замерла, открыв рот. — Папа! — взвизгнула девочка, и глаза её наполнились такой светлой, чистой и неописуемой радостью, что показалось, будто она способна наполнить своим счастьем всех депрессивных людей на свете. — Тая! — откликнулся мужчина и слегка пошатнулся, ощущая крепкие объятия.       Дочь вцепилась в него, как в большого доброго мишку, прижимаясь к ледяной куртке и штанам. Её руки покрылись мурашками, она вдыхала морозный запах, сдерживая слёзы. Шабельников наклонился и, схватив её под руки, с усилием поднял, сжимая. Девочка обвила шею тёплыми руками и прислонилась раскрасневшейся щёчкой к отцовскому лицу. — Скучала, Тайка? — радостно спросил он, глядя на неё глазами, полными любви. И любовь эта была настолько сильной и всеобъемлющей, что ребёнок ощущал это даже без слов. — Конечно! — вскричала она, стягивая с Ильи шапку и зарываясь пальцами в его кудряшки, — Я думала ты не приедешь, и мама ничего не говорила. Думала, будут скучные каникулы, — улыбка с её лица сползла лишь на миг. — Ну ты что, как я мог не приехать к своей любимой дочурочке? — фыркнул мужчина и осторожно поставил Таисию на пол, ощущая, что спина его более не выдержит таких выкидонов. — Не зна-а-аю, — растянула она, улыбаясь и глядя в сторону.       Засвистел чайник, девочка вздрогнула и тут же убежала на кухню, пока Шабельников снимал куртку и затаскивал вещи. Он вдыхал застоявшийся воздух, сладкий аромат опостылевших духов, витавший в коридоре, и запах еды, приготовленной с вечера. Всё пахло домом. Чужим домом. Тяжёлый вздох вырвался из его груди, он глянул на телефон, почему-то ожидая увидеть там уведомление, но ничего. Не был удивлён, знал, что сообщения не получит, да и с чего бы. — А я четверть без троек закончила! — резвый голосок ворвался в пучину мыслей, рассеивая её, словно солнечный лучик в тучах подступающей грозы. — Да? Умница, — заулыбался мужчина, припоминая, что дочь его в учёбе преуспевает не лучше него. Из школы её пока не грозились исключить, но замечания она носила ежедневно — это он вычитывал в дневнике с котами, который она преподносила первым делом при встрече, — Такое поощрять надо! — заявил он, глядя на преобладающее количество четверок в столбце, — Я запомню, что ты батьки своего умнее, — подмигнул он, потрепав девочку по голове. — Ха-ха! — гордо заклокотала Тая, выпрямляясь в струнку, — Мама деньги дала за это! Тоже сказала, что я молодец и наконец-то расту, — закивала так проворно, что волосы растрепались сильнее. — Ну и замечательно! Рассказывай, Тайка, чё как у тебя, — крючок заброшен.       Детский трёп заполнил квартиру. Девочка безостановочно трещала обо всём, что произошло за последнее время, всё, что осталось в голове. Мужчина слушал, реагировал, когда надо. Мало того, что он ужасно скучал по своей дочери, так это ещё было отличным лекарством от накопившейся гнойной тоски. Они поели, и время к тому моменту уже перетекло за полдень. Пошли гулять. Пахло морозом, снег хрустел, а хотелось уже тёплого весеннего солнца. Девочка держала папу за руку, сжимая его пальцы в своих мягких цветастых варежках, она была так рада, что продолжала болтать вообще обо всём: об одноклассниках, от которых устала за такую длинную четверть, о мультиках, которые смотрела вчера по телевизору, о том, как они с мамой ездили ей за новыми вещами, о том, как холодно, и что она хочет поскорее лето и о… Ещё о многом. С отцом она чувствовала себя полностью раскрепощённой, потому что он вовлечёно слушал, вникал и участвовал в диалоге.       Отвлёкся только один раз, потому что позвонили. — Да? — поднёс телефон к уху и посмотрел на замолчавшую Таю. — Ну как вы там? Что делаете? — голос женщины был спокойным и даже умиротворённым, кажется она успела успокоиться и всё переварить. — Всё хорошо, поели, гуляем вот, — мельком глянул на девочку, — Оделась хорошо, тепло, вот, дурачится, пыталась снеговика слепить, но мороз, снег рассыпается же, — ласково усмехнулся он, поджимая губы в улыбке. — Отлично… Я, в общем, подумала, что не против, чтобы она в Москву съездила. Ты её к себе сегодня заберёшь, а потом… Потом как? — голос Марии стал немного тише. — Ну, — Шабельников замедлил шаг и слегка отвернулся в сторону, — Да, сегодня ко мне, потом вернёмся, чтобы она вещи собрала, посмотришь, поможешь ей и тогда уедем. Неделю максимум, не думаю, что дольше. И я подумал, что… Пока тут побудем пару ночей, да, — это он добавил как-то совсем тоскливо, припоминая Мишу.       Не хотелось ему возвращаться сразу, обида, уже остывшая, тлела внутри, но всё равно было неприятно. В памяти скользнуло изнеможённое лицо Микки, и внутри что‑то кольнуло. Боль, застеленная простынёй мягкого наплывшего счастья, ощерилась, белоснежная ткань комкалась, грязнилась. — Хорошо. Если что — звоните, —женщина слабо улыбнулась и оборвала звонок.       Шабельников поджал губы, окончательно остановившись. Хруст снега под ногами стал резать уши. — Пап! Пошли, — крикнула девочка, уже достаточно далеко ушедшая от отца. Она попыталась слепить снежок, но в полёте всё рассыпалось. — Иду-иду, — голос его показался бодрым, Сатир зашагал навстречу Таисии, стараясь задушить все эти навязчивые мысли. Как минимум он мог казаться нормальным со стороны, пусть внутри всё и сотрясалось.

***

      Это утро оказалась для Селиванова менее мучительным. Тело потихоньку приходило в порядок, хотя навязчивое чувство забетонированности всех мышц никуда не уходило, только слегка ослабло. Двигаться он мог уже без скулежа, но вздрагивал и жмурился от внезапных судорог. За окном было пасмурно, накрапывал дождик, и всё было таким омерзительным, что хотелось спрятаться где-нибудь в укромном месте. Даже удивившись тому, что он не так уж и сильно переживает из-за ссоры, Михаил занялся лёгкой, предельно осторожной разминкой. Сначала сел поудобнее, проклиная собственную спину за те титанические усилия, которые потратил, чтобы выпрямиться. Щупал пальцами мышцы, они стали мягче и расслабленнее, но всё равно было очень больно. Завздыхал, раздражаясь, сколько проблем вызвала его инфантильная обида на самого себя, от этого злился ещё сильнее, но старался абстрагироваться от мыслей, принять, что тело не враг и не нужно с ним бороться.       Вновь распластавшись на кровати, Микки пролежал так ещё некоторое количество времени, он совсем потерял ему счёт, телефон в руки не брал, просто думал, вновь возвращаясь к анализу своих слов и попыткам Ильи сгладить углы. Совесть колючей удавкой сжимала шею, изнутри распирал дурацкий, ужасно сильный стыд, он как надувающийся шарик вытеснял абсолютно все здравые мысли, заполнял собою всё. — Блять! — гаркнул в пустой комнате каскадёр, жмуря глаза, — Простит же, хули!.. Наверное, — холодящее сомнение скользнуло в голове, отчего захотелось сжаться в малюсенький комок, словно мятый листок бумаги в урне.       Он знал, что, вероятно, Шабельников и не будет сильно обижаться, понимает же, должен понимать… Хотя в то же время, мужчина был предельно серьёзен и действительно переживал по поводу состояния Миши, а значит поведение такое могло задеть его по-настоящему. К тому же он не мог спросить, стыдно и… Остатки гордости противились, точно упрямые куски гречки, прилипшие к тарелке. Очередной тяжёлый вздох разорвал тишину квартиры. Потерев переносицу пальцами, каскадёр понял, что ужасно голоден. Пришлось вставать, осторожно, точно пытаясь не разбудить незримую привередливую личность.       Холодильник был пуст, а то, что так заботливо приготовил Сатир было нещадно сожрано ещё вчера. Миша тоскливо поморщился, доковылял до телефона и заказал себе уже готовую, но не сильно жирную еду. Он не хотел грузить желудок, да и всё же надо было восстанавливаться осторожно, а не с пылу с жару забрасывать в себя что попало. Конечно, злоба не спадала, но так бездумно себе вредить он уже не хотел. Кнут и пряник. Кнут больнее и, совершенно не действует. Это подтверждалось каждый раз, но Селиванов упорно не принимал этого факта.       Обнаружив, что денег на карте осталось не то, что впритык, а прямо совсем мало, парень сконфузился, погружаясь в тягучую холодную мысль о том, что ему придётся попросить, а с его-то понтами так напомнить о своём существовании казалось чем-то немыслимо позорным. И слишком сильно утопая в этих мыслях Миша не заметил, как пролетело время, и что в дверь уже которую минуту настойчиво долбился курьер. Приняв заказ и отобедав, парень принялся наматывать круги по комнате, чтобы размяться. Ему ужасно хотелось погулять, подышать свежим воздухом, но что-то мешало просто взять и выйти на улицу. Точнее не "что-то", а слишком явная уязвимость, потому что даже тут, дома, он несколько раз чуть не упал от того, что ноги подкашивались, да и постоянно корчился, губу закусывая от боли.                   Компромисс был дурацкий, но действенный — распахнул окно и, дубея в домашней одежде от апрельской свежести, ходил из стороны в сторону, сосредотачивая мысли на своих ощущениях, а не на том, каких гадостей он наговорил Илье. Отчасти это было бесполезно, сколько не пыжься, а всё равно сизифов труд, так и тут всё сводилось к одному. К тому, что поступил он ужасно, но раздражение, вызванное навязчивостью мужчины до сих пор не исчезало, хотя понимание окутало всё яркой нитью. Да всё было предельно ясно: бесился потому что хотел себе навредить за несовершенство, а Сатир так испугался этого, пытался помочь, залез так глубоко, что наткнулся на гниющий рубец и зачем-то стремился расковырять его, за что бесцеремонно получил по почкам.       Теперь же мысль о том, что он обидел Шабельникова, стала такой назойливой, что деться от неё было просто некуда, в каждом закоулочке своего разума она застигала его, обжигая ядовитыми языками пламени. Но теперь поездка мужчины ещё больше ощущалась как побег, хотя он понимал, что запланирована она была, наверняка заранее, к тому же Миша прикинул, что у Таисии должны быть каникулы. Вспоминая озорную девочку, парень нахмурился, поджимая губы. Остановился посреди комнаты, глядя на колышущуюся штору, и вздохнул. Он представил, что теперь счастье от долгожданной семейной встречи, воссоединения отца и дочери, очернится горечью колкого диалога.       "Ничего, он же актёр, сыграет" — отрезвляюще подумалось ему. Стало легче. Закрыл окно, замерзнув окончательно, и лёг обратно на ледяной матрас. Вспомнил о не дочитанной книге, завалившейся в щель между кроватью и подоконником. Нужно было отвлечься. Забыться.

***

— Наелась? — улыбчиво спросил Илья, глядя на девочку, что облокотилась на спинку стула, расплываясь в блаженстве. — Да, очень-очень вкусно, спасибо, — лениво, с рассасывающимися нотками бодрости проговорила она и положила руки на живот, — Я очень давно хотела попробовать эту лапшу. — Да, атмосферка у них в кафе ничего такая, зря не остались, — покачал головой он, рассматривая дочку. — В следующий раз с мамой схожу, посидим! Я тебе расскажу обязательно, — оживилась Тая, — Мне сегодня очень понравилось, спасибо пап! — она заулыбалась во весь рот, — И погуляли и покушали! Давай Рапунцель посмотрим? Я обожаю её! — глаза загорелись азартом и чистым детским восхищением. — Давай, — Шабельников поднялся из-за стола, лениво отставляя опустошённую коробку из-под еды, — А чего ты волосы отстригла, раз тебе Рапунцель нравится? — Ну… — Таисия запнулась и посмотрела в пол, — у меня не такие красивые волосы, как у неё, к тому же… — Это кто тебе такое сказал? — помрачнел Сатир, и лицо его в миг стало серьёзным и даже хмурым. Он подошёл к дочери и положил руку на её хрупкое плечо. — Никто, — мотнула головой девочка, стесняясь, — Просто она блондинка и волосы густые, а у меня нет, — завидев, что отец вновь открывает рот, чтобы что-то сказать, она улыбнулась и опередила его, — Ну, она же в конце отрезала волосы и теперь я точно похожа на неё. Поэтому я не переживаю, пап. — Ну, — скривился, тяжело вздыхая, — Ладно, пойдём.       Они переместились на диван, мужчина нашёл мультфильм на телевизоре, и они стали смотреть. Его впечатляла истинная заинтересованность дочери, как внимательно она смотрела, как блестели её миленькие глаза, как разило от неё счастьем. Только вот сам Илья совершенно не вникал в историю заточённой принцессы, его мучила мысль о его собственной больной и маскулинной принцесске, готовой наказывать себя всеми способами, лишь бы суметь сделать сальто, круче предыдущего. Хотелось узнать, как он себя чувствует, стало ли ему чуточку легче, злится ли он? Конечно злится, и пародист это отлично знал и не лез. Не лез также потому, что сам всё ещё испытывал подавленность от такой беспардонности Миши по отношению к нему. Он ведь не требовал благодарности, не просил чего-то взамен, обошёлся бы даже без обычного "спасибо", но хотелось банального уважения и не такого пренебрежительного отношения. Обижаться слишком сильно он не мог, всё-таки примерно понимал, что испытывает Микки, даже не имея слишком личных подробностей, догадывался. Но неприятный осадок налипал на душу, точно ошмётки мокрого снега, сковывая неприятным ощущением внутри. — Смотри, папа, смотри! — воскликнула девочка, схватив Шабельникова за руку, — Она сейчас ему сковородкой треснет! — Таисия залилась звонким смехом, вырывая мужчину из пучины собственных размышлений.       Он моргнул, переведя взгляд на экран и действительно, Рапунцель по первое число врезала Флину по морде. Улыбка скользнула по напряжённо сжатым губам. Радость вызывало даже не то, что было в телевизоре, честно говоря, на это ему было совершенно наплевать, Илья ощущал, как заполняется эмоциями дочери и что это по-настоящему ценно и приятно. Нужно было сосредоточиться на ней, хотя бы сейчас перестать грызть себя, оставить эту проблему там, в Москве, в той небольшой квартирке, в той тёмной комнате, пропахшей потом и болью. А здесь, дома, с Таей, он хотел думать только об их совместном времяпрепровождении, о том, как хорошо они сегодня погуляли, поели, что сейчас вместе смотрят её любимый мультик и о том, что она неимоверно счастлива, ведь папа её любит, отдаёт ей всё, что может отдать.

***

      Утро ощущалось тяжёлым, будто Шабельников снова работал в театре допоздна на голодный желудок. Разлепил глаза, глядя в ужасно знакомый, приевшийся потолок. Разразившись вздохом, он повернулся на бок, посмотрев в телефон. Ничего. От него ничего. В сети был поздно, настолько, что это уже считалось за "рано", но чат их пустовал. Ожидать было нечего, так что мужчина не особенно удивился или расстроился, он просто уткнулся лицом в подушку и хотел поспать ещё немного. Навалилась липкая дрёма, но утомила она, кажется, ещё сильнее, чем жалкое подобие бодрствования. Когда лежать стало совсем невмоготу, Илья потянулся и лениво свесил ноги с кровати, стараясь плавно подняться. В дверь скромно стукнули, а затем в щели показалась голова, и вот уже вся девочка стояла в комнате. — Доброе утро, — ласково сказал Сатир, слегка щурясь. — Доброе, — кивнула Тая, — Знаешь, мне сегодня такой красочный сон снился, — начала она, тут же оживая, — Как будто я с тобой, папа, в море плавала на большом‑большом корабле, у него был очень красивый парус, весь разрисованный такой, узорами разными, яркими! И мы на волнах качались, здорово было и, и пена от воды, знаешь, розовая была! — воодушевлённо голосила девочка, деловито восседая на отцовской кровати.       Илья медленно моргал и кивал, но поймал себя на том, что совершенно не слушал, что ему говорила дочь. Что-то про сон. Он участливо покивал, приглаживая свои взъерошенные кудряшки. В голове шумело, тяжело было сосредоточиться на чем-то, кроме дикого желания лечь обратно и ничегошеньки не делать. — Сегодня у нас ленивый день, — изрёк Шабельников, стараясь вставить слова между пламенными речами дочки и не перебить её. — Мы никуда не пойдём? — уточнила Тая, глядя на мужчину. — Ага, я вчера после перелёта так и не отдохнул, уже несколько ночей спал ужасно, поэтому сегодня мы дома, — говорил так, будто уже вот-вот готов был закрыть глаза и уснуть. — Папа, надо же ухаживать за собой, — строго сказала девочка, хмуря светлые брови, — Спать хорошо, а то вот будешь так на день выпадать из жизни, а так нельзя, — замотала головой и спустилась на пол, уперев руки в боки, — А хочешь я за тобой поухаживаю сегодня? Меня мама научила блинчики готовить, — глаза Таи вспыхнули азартом. — Правда? — хмыкнул Илья, — У меня продуктов никаких нет, но ради твоих блинчиков я даже готов сходить, — заулыбался мужчина, разводя руки для объятий.       Девочка всё поняла, она рассмеялась и бросилась сжимать папу, как большого плюшевого медведя. Ей очень хотелось продемонстрировать свои навыки готовки, она была счастлива, просто искренне по-детски счастлива. Голова её не была забита проблемами, она ни с кем не ругалась, ни на кого не кричала, её не мучили нравственные вопросы и совесть. Мужчина защекотал её, осторожно, но настойчиво. Тая задёргалась, хохоча до слёз, и буквально выпала из его рук, катаясь по полу. Её визги заполнили пустую комнату, и на душе стало чуточку легче. — Вставай, — подал руку дочери и улыбнулся, помогая ей подняться, — Давай в магазин собираться, или я один пойду. — Ага! Один! Щас, — фыркнула та и пулей вылетела из комнаты.       Шабельников хмыкнул, сходил в ванную, привёл себя в порядок, оделся. Они вместе вышли на улицу. Сегодня было чуточку теплее, снег всё ещё лежал, не уродливыми шмотками, а равномерной грязной плёнкой. Обычный северный пейзаж, но душа тосковала по зеленушке на деревьях, по тёплому ветру со сладким ароматом липы и цветочной смеси. В Москве уже даже почки на деревьях пухли, а здесь мороз ещё и не думал спадать. И унывать здесь было гораздо проще. Тяжело вздыхая, мужчина убрал руки в карманы, пряча свой большой нос в воротник куртки. Он испытывал вину за то, что этот абсолютно непримечательный случай заставлял его размышлять уже второй день. Бытовая ссора, переросшая в голове не пойми во что.       В спину резко и больно вонзился снежок, Сатир грозно обернулся, под пятками захрустел снег. — Сегодня лепится! — возгласила Тая и расхохоталась.       Маска треснула. Илья заулыбался, медленно наклоняясь, чтобы сделать снаряд. Кинул специально мимо, но разочарование отыграл так правдоподобно, что сам поверил, но увлёкся и получил снежком в плечо. Дочь ликовала, вереща на всю улицу, пока пародист придумывал план. Тут он выпрямился и стал медленно, но уверенно надвигаться. Девочка сообразила, что что-то не так, когда уже практически летела в небольшой сугроб на клумбе, но остановилась прямо перед ним. Сатир удержал её за капюшон и наконец засмеялся, видя в маленьких глазах страх и восторг. Это было так весело и беззаботно, что вообще больше ни о чём не думалось. Только об ингредиентах для блинчиков.       Складывая продукты на кассе в пакет, Шабельников оплатил всё картой и, выйдя на улицу, решил проверить свой баланс, потому что чек он благополучно оставил улыбчивой кассирше. Останавливаясь в сторонке от дверей магазина, мужчина некоторое время просто пялился в экран, затем глянул статистику трат за месяц, и вдруг его осенило. Он на мгновение перевёл взгляд на дочь, которая сосредоточенно пыталась распаковать чупа-чупс. В голове жгутом затянулась мысль, скрипела натянутой верёвкой. Нажал "повторить операцию" скидывая Мише полтора десятка тысяч. Ссора ссорой, а про временные финансовые проблемы Селиванова Илья отлично помнил, и оставлять любимого без денег, пусть даже они и повздорили, уж очень неправильно. Цифры счёта поубавились, он всё ещё смотрел в телефон, только теперь ждал, не надеялся, но оторваться не мог. — Пап, помоги пожалуйста, — Таисия сдалась, протягивая конфету отцу, — Я не могу открыть!       Сатир тут же отвлёкся, помог дочери справиться с упаковкой, мысленно обматерив эту чёртову нервущуюся целлофанку. Вручив ребёнку конфету обратно, он снова глянул на экран, и в душе разлилось тепло. Виднелось уведомление из телеграма: сухое "спасибо" даже без скобочки, но это не имело значения. Микки написал сразу, поблагодарил, а значит стена не так крепка, как кажется, может там вообще гипсокартон, покрытый декоративной штукатуркой, повторяющей рельеф кирпичной кладки, чтобы выглядело устрашающе и крепко, но пробивалось всего от одного удара посильнее.       Миша вздохнул, отложив телефон. Илья как будто мысли его прочитал, и оттого стало жгуче больно где-то в затылке под волосами — обидно, что не может подавить свою орлиную гордость, выдать из себя что-то большее чем просто безэмоциональную чёрствую смску с этим жалким "спасибо". Это могло послужить поводом для начала диалога, парень даже вновь взял мобильник, открыл переписку и… Завис, глядя на клавиатуру. Ну не вязалось у него ничего в голове: с чего начать, объяснить проблему? Сложно. Углубиться в ветвистые корни травмы? Долго. Просить прощения? Да, пожалуй, с этого и надо было бы начать. Набрал что-то вроде: "Илюх, прости, эмоции хуячили на фоне плохого самочувствия, и я наговорил лишнего…", но тут же стёр, поправляя прилипшую ко лбу чёлку. Нет, не пойдёт. Попытался ещё раз. Все формулировки теперь казались ему настолько нелепыми попытками оправдаться, что аж тошнило, ведь он взрослый человек, ему почти тридцатка, а повёл себя, как пубертатник, а то и хлеще, попытался манипулировать их расставанием.       Окончательно отложив телефон в сторону, каскадёр потёр щёки руками, растягиваясь поперёк кровати. Сегодня чувствовал себя ещё лучше, тело назойливо гудело фоном, точно линия электропередачи в сухом поле меж колосьев, но уже не было так невыносимо передвигаться, да и желудок не ныл, как разъяренный, измученный ишак, а постепенно привыкал к пище вновь, переваривая её уже без проблем. Михаил не хотел последствий, ему нужен был быстрый, резкий и яркий всплеск боли, а не вот это всё. Условился на пощёчинах, как долго продержится — пока неизвестно, ведь он никогда особенно усердно не сдерживал слова данные самому себе. Теперь мог даже разминаться и только изредка вздрагивать, а не всё время ощущать, себя точно жук, ещё не умерший, но беспощадно раздавленный детским ботинком, мучиться, пока ему ещё и лапки выламывают, утоляя свой садистский пыл.       Оскомина ныла в груди. Может стоило бы позвонить, уладить всё поскорее, не давая этой сырой и преющей листве настаиваться в яме, источая гнилостный запах, но ведь это надо начать. Не страшно, нет, просто… Нужно ли это было сейчас? Микки мог поразмышлять, попредставлять, насколько сильно его слова кольнули Шабельникова, насколько тот нуждался в этих извинениях сейчас, может он злился, и всё бы усугубило ситуацию, к тому же мужчина наверняка старался засунуть все переживания поглубже, закопать досаду в мягком, влажном грунте, хотя бы для прикрытия, чтобы не отягощаться лишний раз. И вот сейчас бы позвонил, нарушая семейную идиллию? Нет, спасибо.       Стараясь растереть вдруг запульсировавшие виски, каскадёр прикрыл глаза. Он прекрасно осознавал, что врёт сейчас даже себе, ведь это всё отмазки, просто чтобы не погружаться в пучину починки отношений. Вообще, Селиванову казалось, что все участники этого псевдо-конфликта просто драматизируют, ведь если смотреть глобально, то ничего, в общем-то, совсем не произошло. Ну, покусались немного, бросили колкости, пусть даже странные и наводящие на какие-то нехорошие мысли, но раньше, даже когда они ругались сильнее, никто из них не намекал на разрыв, а тут, неужели из-за какой-то обычной бытовухи, уходящей вглубь натуры, точно длинная, упитанная пиявка, присосавшаяся к старой ране, и сразу ключи на полку, они мне не понадобятся, если ты не поменяешься. Прокрутив эти фразы снова, но рассматривая их уже через другую призму, Михаил только фыркнул и облизал сухие губы. Его это всё откровенно достало, так что он перекатился на матрасе к окну и сунул руку в щель между подоконником и кроватью. Выудил оттуда книгу, которую нащупал первой. Это был сборник стихотворений Есенина в жёлтой обложке, на которой красовалась картина Аркадия Рылова "Прозрачное утро осени". Селиванов разглядывал мазки желтеющих берёз на миниатюре шедевра живописи, скользил взглядом по упругим белым облачкам и серебрящейся речной глади. Какое-то даже спокойствие разлилось внутри, точно стоял он на этом золочённом берегу, слышал шум леса, ветер колыхал макушки деревьев, изредка срывая с них сухие листья, разносился аромат прелой травы и свежести от воды. От разыгравшейся фантазии парень ощутил приятное появление мурашек где-то под волосами на затылке и с этим воодушевлением принялся изучать представленную лирику. Стараясь отогнать назойливые мысли, он стал читать вслух и с интонацией, лишь бы обмануться, не ощущать этот рой мыслей, кружащий и шумящий словно стая ворон над полем зреющих, пахучих тыкв.       Стихи стали убежищем, образовали некий купол спокойствия, ведь степень концентрации и погружённости в образы, выстраиваемых поэтом, была предельно высока. Каскадёр уже видел себя в этих затхлых деревеньках, на ярких, благоухающих опушках, средь томно вздыхающих деревьев и ухающих витютеней, гнездящихся в сочной кроне. Спокойствие горячей кровью лилось по руслам вен, пульсируя за ушами убаюкивающим маршем, и ничего не могло разрушить эту идиллию. — … Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог, Сядем в копны свежие под соседний стог. Зацелую допьяна, изомну, как цвет, Хмельному от радости пересуду нет, — уже в процессе прочтения этих строк Михаил скривился, понимая, что мысль его сбивается с колеи просветлённости и возвышенности, вновь падая в пучину материализма. Губы дрогнули, но он назло себе продолжил декламировать, — Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты, Унесу я пьяную до утра в кусты. И пускай со звонами плачут глухари. Есть тоска веселая в алостях зари.       Книга в оглушительной тишине захлопнулась. Микки стиснул зубы, распластавшись на животе. Раздражение клубилось пунцовым туманом внутри, хотелось откреститься от всего. От глупости, от зацикленности, от чувств и мыслей. Лениво поднимаясь, парень накинул куртку, дотащился до балкона и, сунувшись на улицу, закурил, выпуская полупрозрачные струи пара.       "Пройдет, — подумал он, сжимая сухими губами фильтр сигареты, — Всё пройдёт, и боль, и мысли…"       Дыхание стало ровнее, в голове что-то докучливо копошащееся наконец утихло, и теперь вновь умиротворение накрыло Селиванова, точно мягкая снежная пелена. Думать о зиме, конечно, не хотелось, тем более в преддверии наступающей весны, вон, почки на дереве, что тыкалось ветками меж балконных решёток, пухли, как живот котят, только что напившихся материнского молока. Докурив, парень затушил остаток сигареты о железную часть ограждения и нырнул в квартиру, захлопывая дверь. По ногам бегали мурашки. Он сбросил куртку в коридоре и вновь вернулся в постель, с тяжёлым вздохом обращаясь всё к тому же сборнику стихотворений. Теперь читал про себя, но всё так же вникал в строки, прячась в хлипком шалаше от бури переживания.       Миновала тоскливая ночь, а за ней не менее тягостный день. Пусть гниль озабоченности уже не источала такой дикий, сводящий с ума смрад, а даже напротив, притаилась, обратившись в ничем не примечательную клумбу цветов, засохших только, а всё равно присутствие её ощущалось, давило где-то на подкорке, слезились воспалённые глаза твари, точившей зуб, прячущейся, но рокочущей в тени. В столице было солнечно, Михаил весь день проветривал квартиру, даже порывался выйти на прогулку, но почему-то ограничился вылазкой на балкон. Спустя долгое время даже смог помедитировать, отринув прилипающие, точно мокрые листья, мысли. Внутри перестало так злостно скрестись, обвинитель замолк, выдохся, плюнул на всё и покинул пост, чертыхаясь.

***

             Илья переждал бурю, сам задушил её в себе зверски, но со слезами. Ночь далась труднее, хотя он даже улыбался, припоминая, как в свои годы рыдал в постели из-за бывшей, когда душа цвела полем высоченных борщевиков, сердце рвалось на части, а слёзы, горячие и безостановочные, лились по щекам, впитываясь в подушку. Сейчас было не так, больно, но явно не такая уж причина. Скорее Шабельников бы забеспокоился, если бы у него была такая реакция на их бытовой вздор. День провёл вполне весело, сходил с дочерью покататься на снежных горках, они ещё и не думали таять. Холодная весна была. Навеселился сполна, Тая была рада, так душу грел её звонкий колокольчиковый смех. И даже ночь после этого дня не была страшной, усталость навалилась, так что и сон был крепкий.

***

— Дочунь, — ласково протянул Илья, расползаясь по спинке дивана. Он практически ничего не делал, а всё равно устал. Сегодня они снова откисали дома, — У тебя есть какие-нибудь жизненно важные планы на каникулы?      — Не-а, — отозвалась с пола девочка. Она, подложив под спину подушку, пыталась встать на мостик, — А что? — интерес в её голосе ещё не проснулся, но были слышны нотки.      — Да вот, думаю в Москву с тобой скататься, — загадочно пробормотал Илья, ожидая реакции.            Дочь плюхнулась на заранее подготовленную страховку и тут же вскочила, замаячив перед глазами.     — В Москву?! — оживлённо пискнула та, — Правда? Я очень хочу! Мы та-а-ак давно там не были. А что, правда поедем? Ты не шутишь? А когда? — затараторила она, осыпая отца вопросами.      — На завтра билеты купил, — заговорщицки улыбнулся мужчина и слегка вздрогнул, когда Тая накинулась на него с объятиями.      — Как круто! А мы там сходим куда-нибудь в суперкрутое место, а? — не умолкала девочка. Глаза её горели, прямо искры сыпались.      — Конечно, Тай, куда захочешь, — это было и в его интересах тоже.            Ощущалось это всё гадостно-корыстной попыткой успокоить себя и свои дурацкие нервы. Дальнейший диалог Илья пропустил, хотя вроде бы отвечал довольно уместно, раз дочь не кинула в него подушкой. Хотелось поскорее увидеть Мишу и… И сказать ему хоть что-нибудь или что-нибудь от него услышать. Не ругань, не мат в перемешку со скулежом от боли, а что-то обычное, привычное, приятное.          И вот уже он снова лежал в кровати, снова продумывал сценарий, подбирал слова, пытаясь предугадать реакцию, а вот собирал свои скудные вещи. Ехал домой, туманно наблюдая, как Мария помогала дочке собирать вещички в её среднего размера спортивную сумку, когда-то принадлежавшую самому Илье. Затем распрощался с бывшей женой, как-то неловко помахал ей, пока она обнимала и целовала на прощание дочку, а потом была поездка в аэропорт.