Альбом для кого?

Бобу исполнилось семь. Он только что освоил нелегкое искусство письма – выводя палочки и крючочки с такой сосредоточенностью, что даже кончик языка высовывался наружу. Родители, тронутые этим усердием, подарили ему на день рождения огромный блокнот. Кожаная обложка пахла чем-то важным, а плотные белые страницы манили своей чистотой. «Это дневник, сынок, – сказал отец, положив тяжелую ладонь ему на макушку. – Описывай свою жизнь. Каждый день, каждый год. А когда вырастешь, покажешь своим внукам. Пусть знают, каким был их дедушка». Боб кивнул. В его голове идея казалась грандиозной: он, старый и мудрый, сидит в кресле, а вокруг бегают любопытные внуки, и он переворачивает эти страницы. Он решил, что подводить итоги будет строго раз в год. 8 лет: Боб писал целую неделю. Он описывал, как получил в подарок радиоуправляемую машинку, как упал с качелей и разбил коленку (кровь была похожа на варенье), как впервые сам сходил в магазин за хлебом и дал сдачу. Текст пестрел восклицательными знаками. Боб так старательно выводил буквы, что у него свело пальцы. Ему казалось, что жизнь – это бесконечный праздник, где случается сто маленьких чудес в день. 9 лет: Описал поход с классом в зоопарк. Отдельный абзац посвятил жирафу, который выхватил у него из рук ветку. Боб назвал жирафа «Господин Шея». На полях нарисовал схему кормления, стрелочками показав траекторию полета ветки. Всё было ярко, смешно и шумно. 10 лет: Страница была посвящена собаке, которую ему наконец разрешили завести. Боб назвал её Пятнышко. Он писал, какая у неё мокрая чёрная носочка и как она скулила первую ночь в новой квартире, и как Боб спустился к ней, спал на полу в прихожей, чтобы она не боялась. «Мы теперь братья», – вывел он в конце. 11 лет: Первая рыбалка с дедом. Пахло червяками, костром и свободой. Боб поймал маленького карасика. Он написал: «Я держал его в руках, он был скользкий и живой. Мы его отпустили. Дед сказал: «За доброту тебе потом воздастся». Я запомню это навсегда». 12 лет: Длинное сочинение о том, как они с пацанами построили штаб в старом гараже. Боб подробно описал устав, иерархию и секретный стук в дверь (три коротких, один длинный). Микро-события кипели: кто кого перетянул на перетягивании каната, кто первый залез на крышу. 13 лет: Боб стал философом. Он написал о том, что мир несправедлив. Учительница по математике занизила ему оценку за контрольную только потому, что он не записал условие в столбик. «Она не понимает, что главное – это ответ, а не форма», –написал Боб, чувствуя себя бунтарём. Страница была неровной, с кляксами от негодования. 14 лет: Этот год занимал целый лист. Боб нашел ту единственную, чьё имя теперь писалось только с большой буквы. Она. Впервые в жизни он использовал слово «прекрасное» не применительно к погоде или мороженому. Он описывал, как у него немеют пальцы, когда она смотрит на него, как он провожал её до дома, и как свет фонарей делал её волосы золотыми. Он перечитывал этот лист по сто раз, и сердце его колотилось где-то в горле. Запах карамели, её смех, записка, переданная через подружку – всё было бережно законсервировано в чернилах. 15 лет: Страница была мятая. Боб писал её долго, то зачеркивая написанное, то начиная заново. Он описал расставание. Но самое страшное было не в этом. Он написал: «Я теперь всех девочек сравниваю с ней. У них не так смеются глаза. Они не так заправляют волосы за ухо. Я ненавижу её за то, что она научила меня этому сравнению. Теперь я везде вижу только её отсутствие». Внизу страницы было жирное пятно, расплывшееся по бумаге. Чернила расплылись. 16 лет: Запись была сухой. «Переезд. Новая школа. Футбол. Драка с Серым». Это было похоже на сводку новостей. Исчезли описания чувств, осталась только канва событий. 17 лет: Боб написал только одну фразу. «Всё сложно». И больше ничего. Ему казалось, что если он начнет расписывать всё, что творится у него в голове, блокнота не хватит, да и бумага не выдержит этого цинизма. 18 лет: Выпускной. Боб написал два абзаца. Он описал фейерверк и то, как мама плакала. Он хотел написать о том, что чувствует пустоту перед будущим, но вместо этого нарисовал жирную точку в конце абзаца и перевернул страницу. 19 лет: Страница была пустой. Боб держал ручку над бумагой десять минут, но в голове крутились только цифры из университетских отчетов и усталость. Он закрыл блокнот. 20 лет: Боб открыл блокнот только потому, что наткнулся на него, разбирая старые вещи. Он написал коротко: «Армия. Друзья. Вернулся». Бобу показалось, что бумага стала грубее. Или это его пальцы потеряли чувствительность? 21 год: Он попытался описать первую сессию, но слова застревали. Описаний было всё меньше. Боб заметил, что пространство между строчками стало огромным. Внизу страницы оставалась белая бездна, которую он не мог заполнить. Он чувствовал, что жизнь проносится мимо, а хватать её уже не хочется. 22 года: Строка. «Устроился на работу». И всё. 23 года: Ничего. Потому что ничего не происходило. Дом-работа-дом. Боб пролистал блокнот назад, до 14-го года. Ему стало больно смотреть на того мальчишку, который так радовался жирафу и собаке. Теперь он понимал, что тот Боб умер. 24 года: Страница была волнистой. Она промокла насквозь, бумага стала жёсткой, как картон. Боб не написал ни слова. Он только плакал над ней, уткнувшись лицом в раскрытый блокнот. Причина осталась за пределами страницы. Может быть, смерть деда. Может быть, очередное предательство. А может быть, просто осознание того, что он больше никогда не почувствует того огня, который описывал в 14 лет. 25 лет: «Всё то же самое. Скучно». Пять слов. Боб заметил, что буквы стали мелкими и нервными. 26 лет: Пустота. 27 лет: Пустота. 28 лет: Пустота, испещренная жирными точками. Боб несколько раз тыкал ручкой в лист, ставя кляксы, но так и не вывел ни одной буквы. 29 лет: Боб долго сидел с блокнотом на балконе. На соседней площадке дети играли в догонялки, смеялись. Он закурил и написал: «Кажется, я разучился чувствовать по-настоящему. Всё как под копирку. Я даже забыл звук её смеха. Я никого с ней не сравниваю уже три года. Я вообще никого ни с чем не сравниваю. Я просто существую». 30 лет: Юбилей. Боб открыл блокнот. Он провёл пальцем по пухлому корешку. Первые страницы были мятыми, потными от детских рук, пахли шоколадом и карамелью. Последние страницы были холодными, пустыми и жёсткими – соль слёз пропитала их насквозь, сделав непохожими на обычную бумагу. Боб закрыл блокнот. Он вдруг осознал ту истину, которую боялся признать все эти годы: он не пишет уже пять лет не потому, что ему лень. А потому, что ему некому это будет показать. Он больше не верил, что когда-нибудь появятся внуки, сидящие у его ног. Он больше не верил в ту девочку из 14-го года, в ту собаку, в того мальчишку, который спал на полу в прихожей. Все они остались в первой половине блокнота. Боб положил ручку на стол. Он понял, что его история, которую он так старательно собирал, закончилась не в 30 лет, а гораздо раньше. Лет в 19. Всё, что шло после, – просто черновик, который даже не хочется перечитывать. Он сунул блокнот в самый дальний ящик стола, под ворох старых счетов и ненужных гарантийных талонов, и пошёл на кухню ставить чайник. В квартире было тихо. Показывать было некому.