Хороших девочек тоже портят

Софья не помнила, как дошла дорогу до дома: ноги сами несли её к пятиэтажному нежно-жёлтому зданию, где Петя снимал им квартиру. Для них. Эта мысль иногда мелькала в голове, вызывая дурную улыбку на лице. В руке безвольно висела бутылка с жидкостью, посекшейся где-то на донышке. Таня сама же еле доползла до своей квартиры, Аля же не пила по понятным причинам. Брюнетка предлагала проводить подругу до дома, но Соня отказалась. Голова казалась такой лёгкой, такой вертящейся. Точнее, весь мир крутился вокруг, начиная плыть, ты в нём будто паришь. Мозг думал быстрее, чем сигналы доходили в мышцы, явно с опозданием. Любой шаг казался тяжёлым, ноги плелись по асфальту. Блондинка не дошла до подъезда, плюхнулась на скамейку, ощущая пятой точкой деревянную тупую поверхность. Она залила в себя последние капли из бутылки, пытаясь найти точку, куда бы сесть поудобнее. Тело раскачивалось из стороны в сторону, пока желудок требовал еду, нарываясь выплюнуть алкоголь обратно вверх по горлу. А на улице тем временем было уже прохладно. Солнце зашло за горизонт, небо потемнело, фонари включились светло-синим светом, возвышаясь над людьми, смотря сверху со столбов и фасадов домов. Блондинка дотянулась до мусорки, выкидывая бутылку. Стекло звякнуло об железо, отдаваясь по ушам. Но не настолько, чтобы заглушить боль, идущую из души. Это ж надо завуалировано обозвать её проституткой! Да ещё и от кого… От Саши… Лебедь тоже не ожидала, когда Софья спалила шарашкину конторку под названием «Это не кафе, а блядушник». Но всё равно, не полезь Саша не в своё дело, была б дальше Лебедем. Софья надорвалась в солнечном сплетении, сгибаясь, пока по щекам побежала тёплая вода. Она мало отдавала отчёт себе, своим бредням. Мало она думала о смерти бабушки. Точнее, не хотела думать. В душе была пугающая пустота. Как нить, по которой стоит идти в путь за человеком, храня память, а она отворачивается и идёт в другую сторону. Потому что невозможно столько лет пренебрегать и насиловать психику, ожидая чистейшей любви, когда помрёшь. Верно же говорят - не дыши на детей холодом, если не хочешь замёрзнуть в старости. Но больнее всего было то, что её талант остаётся с ней. Не на сцене, а в четырёх стенах. Обида за саму себя бурлила в крови. — Суки! — взмахнула руками в воздухе Соня, а потом ударила ими же по скамейке по бокам от себя, шмыгая носом. Ладони от грубого соприкосновения с деревяшками, облезлыми синей краской, отдались болью, порозовели. Платка давно не было на голове. Он остался валяться где-то во дворах, квартиры бабушки, как бесхозная тряпка. Или как напоминание о старой самой себе. Той девочке, что была ментально и физически. Собиралась петь, грезила, как будет выступать на сцене уже не Лебедя, а реальной, большой сцене где-нибудь в Москве. Напоминание о потрескавшейся на осколки, разбросанной семье. Она одновременно существовала и отсутствовала, отравленная. Размышления о трудном женском бытие на пьяную головёшку прервал мужчина. Впрочем, ничего нового. Чёрная БМВ Тридцатьчетвёрка припарковалась на привычное место под деревцем, потом хлопнула дверь. И мужские шаги преодолели расстояние до скамейки. — Не понял, — сказал Карасев, останавливаясь напротив пьяной Калининой, а затем опустился на корточки перед ней, пытался заглянуть в лицо. — Ты ничего не понимаешь! — зажмурилась блондинка, рыдая дальше, опуская голову вниз к своим ногам. — Какой хуйни тебе опять наговорили? — тон опустился до более угрожающего, он коснулся пальцами её коленки, сминая ткань юбки. Стоило уже привыкнуть, что любое соприкосновение Калининой со своим семейством (даже если это были похороны) не проходило бесследно. Заканчивалось истерикой. Софья почувствовала его сильную руку на себе, его тепло, это желание защитить её саму через эту неукротимую агрессию. И расчувствовалась сильнее, потянувшись к нему. — Петька, — простонала жалобно девушка. Обвивая своими руками его шею, приткнулась ближе, щекой приложившись к его волосам. Он пошатнулся, утыкаясь лицом в грудную клетку. Тяжело выдохнул, закрыв глаза, щекоча своим дыханием её. — А ты бы хотел от меня детей? — неожиданно спросила она и затараторила заплетающимся языком, объясняясь уже то ли перед ним, то ли перед собой. Непонятно. — Я ж люблю тебя. Ну, надо ж было ляпнуть такое, что, как шалавы эти ночные, продалась за деньги! Привыкли по себе, блядь, судить! Ты у меня хороший! Мой хороший! Губами Калинина коснулась тёмных кудряшек Карасева, задерживаясь ими и целуя вновь. Сам же он не успеть переварить не успел, как был расцелован. И, судя по её словам, примерно прикинул и докинул, кто ей что мог спиздануть, кто сколько выпил. Сам обхватил крепко её талию и резко поднялся, выпрямляясь, потянув на себя. Девушка пискнула, повисла на нём как обезьянка на ветке, только голова закружилась слегка. — Дома расскажешь, покажешь, кто судил тебя там, конфетка! — заявил хлёстко Петя, на слепую открывая подъездную дверь. — Конфетка… — хихикнула блондинка. Волосы её прилипли к лицу парня, мешая обзору, но это было меньшей проблемой. Слова про ребёнка осели грузом внутри него. Про их общего. Часть него и часть неё, соединённого воедино. Тут всё окружение блондинки были бы бессильны, потому что общий ребёнок связывал навсегда. Софа, естественно, как существо, дарящее жизнь, будет думать о детях, тем более когда каждый день есть риск понести от него. Только у Пети было одно «но»: жизнь он уже отбирал. Мог ли такой человек создать кого-то нормального? Только она была слишком молода для детей, он не в том положении, оба не готовые. Парень каждый день рисковал бошкой, у этой только жизнь стала обрастать красками. И чтобы было — умри Петя, а Соня одна с младенцем на руках? По десятому кругу одно и то же. Общий ребёнок даже в перспективе уже шептал шевелящейся паранойе Карасева: спрятать стволы и ножи по всем углам, прибить дополнительный замок и желательно Соню увезти куда-нибудь загород, да в башне закрыть. Жаль, дракона для антуража не было. Слыша, как стучит её сердце под рёбрами, под слоем тёплой кожи, сам изнывал, переполненный желанием не отпускать её, срастись воедино или превратиться в каменную скульптуру. Навсегда вместе. Утром у Калининой будет мягко говоря не очень, потому что столько пить нельзя, тем более на её массу тела. Она промычит что-то нечленораздельное, медленно поднимется и доковыляет до туалета. Мочевой пузырь переполнился и давил. Двигалась исключительно на ощущения и с закрытыми глазами. Под шум смывающейся воды в бочке она разлепила реснички перед зеркалом. — Это пиздец, — пробормотала Соня. Из зеркала еле смотрела на неё растрёпанная, с отёками под глазами от жидкости и потекшей тушью. Вся помятая. Открыла холодный кран и начала обливать своё лицо ледяной водой, пытаясь привести в порядок, первые пряди волос намокли. В коридоре разорвался звонком стационарный телефон. Протирая глаза, Соня подошла к нему, беря трубку в руки, провод натянулся. — Да? — тихо спросила девушка в трубку. — Соф! — прозвучал в трубке довольный баритон Петьки. — Не разбудил? — Не, — накручивала на пальце чёрный закрученный проводок. — Ты когда домой? — Ща увидишь! Спустись-ка во двор! — бархатисто низко посмеиваясь, просил Карасев. — Прям щас? — уточнила девушка, надув губы. Уж точно ей не хотелось, чтобы он видел её такой. — Спускайся, ждём! — нетерпеливо заявил он и бросил трубку. Соня тяжело вздохнула, ставя трубку на рычаг, пытаясь привести себя в порядок. Внизу у подъезда солнечный свет лился по чёрному кузову зловещей Карасевской Тридцатьчетвёрки, когда прямо за ней стоял названный в народе, благодаря своей миниатюрности на фоне своих старших братьев мерседесов w123 «Крокодил» и w126 «Дипломат» — Мерседес «Бэби-бенц» w201. Как только Соня вышла из подъезда, Жорик, стоящий около Мерседеса, похлопал по его крыше и пошёл прогуливаться. Она, сказать честно, даже не сразу задумалась, что происходит, все мысли уходили на свой внешний вид. Потому что растрёпанные волосы она расчесала и уложила водой, завязала в хвост, а вот круги под глазами на чистом лице уже ничем не скрыть. — Со-офья! — протянул Карасев, быстренько распахнул заднюю дверь Бэхи, доставая с заднего сиденья букет розовых пионов. А Софья стояла в домашних шортах, скрытых под длинной красной футболкой Пети с рисунок какой-то потрескавшейся ракетой. И чувствовала себя примерно на таком же уровне, как Надежда Владимировна в могиле. Хотя эта там явно ничего не чувствовала. Аж вспомнилось, как они впервые в кафе ходили, она выглядела как бандитская харя, и как неудобно ей было. Щас на виду у всего двора… принимала цветы и выглядела как, чёрт знает кто, по своему собственному мнению. Блондинка коснулась носом благородных цветов, вдохнув их нежный аромат, уголки губ поползли наверх, растянувшись в улыбке. — Спасибо, — она чмокнула Петю, стоящего напротив, прямо в губы. — А какой повод? Соня похлопала ресничками, смотря на него чуть снизу. И не важно будто было, что вчера родную бабушку её похоронили, только когда она об этом вспомнила, стало не очень удобно. — Че, я повод искать должен? — спросил кудрявый почти серьёзно и заулыбался шире, зелёные глаза горели от нетерпения. — Посмотри за меня. Софья выглянула за спину Пети, наклонившись чуть корпусом в бок, держа букет цветов в руках. — Твоя машина… — в голосе проскочила неуверенность. Она не сразу поняла. Ну стоит и стоит. Че она там не видела? — А рядом? — Карась зашёл за Калинину, положив ладони ей на талию, притянул к своей груди. Прижавшись собой к ней вплотную. — Машина. Серебристая. Мерседес, по-моему. — Мерс, верно, — его пальцы впились ей в живот и быстро зашевелились, щекоча девушку. Калинина отреагировала сразу, взвизгнув, пытаясь уйти от него и от этой шевелящейся волны, но он не отпускал, наступая ей на пятки. — А чей Мерс, м? — Твой? — Мой? Твой! — не сдержал смеха Карась, полностью обхватив талию Сони кругом, и приподняв, потащил прямо к машине. Соня и сообразить не успела, как ноги оказались болтаться в воздухе, глаза расширились, а губы разлепились, намереваясь ему что-то сказать. Она пыталась повернуться к нему. — Подожди! Подожди! — запищала девушка, а улыбка сама уже лезла на лицо. Петька поставил её на асфальт рядом с серебристым кузовом Мерседеса. Она качнулась, почти не чувствуя ног. Дотронулась крыши машины, проверяя, реальна ли она. Действительно, в сравнении с тяжеловесной и крупной чёрной Бэхой Пети рядом он был теснее и меньше, но от этого будто и уютнее. — Я ж говорил! — ухмыльнулся он, стоя грудью к плечу Сони вплотную. Зарылся носиком в её волосы. А правая ладонь удачно легла ей на задницу. — Тебе нужна такая, видишь, ещё тебе под цвет! — Она реальна? — она коснулась зеркала заднего вида и выпрямилась сильнее в спине, когда его пальцы сжались вокруг её нежного места сзади. — Реальна! Можешь сесть! Попробовать порулить! — Я водить не умею… — Трахаться тоже не умела! — Петя! Соня повернулась к нему, пытаясь посмотреть серьёзно, сжав зубы, дабы не засмеяться от всего этого. А он как котик к ней приластился, и она растаяла сильнее. Карасев какое-то время злился, что мерседес «Волчок» не перешёл в руки Сони и заодно полное распоряжение его самого. Но одновременно это был и риск, потому что такую машину не скрыть. Но можно наебать по кругу, получая в два раза больше с неё. Зато он дарил своей девочке целый Мерс. А серебристый у него ассоциировался именно с Калининой. Забавно, что город Калининград раньше был немецким городом Кенигсбергом, а авто немецкое. Было лучше, когда она улыбалась. Сразу в душе сам радовался. Тем более если получилось вырвать Соню из её душевных терзаний хоть на этот момент. Позволить забыть о своих поганных родственниках, выгоняя из светлой головы их веником. На таком же светлом кузове отчётливо были видны рёбра на капоте, клиновидный силуэт и боковая подштамповка. А внимание на себя перетягивала огромная, глубокая чёрная решётка радиатора с трёхлучевой звездой на капоте. Она смотрела на это всё с таким восторгом. — Это точно мне? — переспросила она. — Точно, точно. Говорю же, обещал! Ну, поцелуй меня! — упрямо попросил он, сминая её губы своими. — Честно, я даже не помню, когда ты обещал… — оторвавшись от его губ, сказала она. — Ты на мне тогда спала, зайка, — он смотрел ей прямо в глаза и не мог оторваться. — А я помню, как ты накликалась вчера. Софья уткнулась лицом ему в плечо. — Давай не будем о вчерашнем… пожалуйста, — попросила Калинина. Карасев в ответ кивнул, жмурясь от солнца.