Черный цвет

Вот она. Платформа девять и три четверти. Я смотрела на огромную кирпичную арку, через которую то и дело исчезали семьи с чемоданами и крикливыми совами, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Наконец-то. Долгожданный поезд до Хогвартса, алый «Хогвартс-экспресс», уже стоял на рельсах, выпуская клубы белого пара в прозрачное сентябрьское небо. Платформа гудела, как растревоженный улей. Первокурсники с круглыми от страха и восторга глазами жались к родителям, старшекурсники перекрикивались через головы, обмениваясь новостями за лето. Кто-то уже тащил в вагон тяжёлые сундуки, кто-то прощался с родителями, пряча слёзы в их мантиях. Я стояла у входа в вагон, придерживая рукой свою клетку с совой, и нетерпеливо оглядывалась по сторонам. Брата всё не было. Разумеется. Мои родители стояли неподалёку, оживлённо беседуя с семьёй Эйвери. Мать поправляла идеальную причёску и кивала с лёгкой улыбкой, отец жестикулировал, обсуждая что-то про последние новости Министерства. Они не торопились. У них всегда находилось время на разговоры с «нужными людьми», но почему-то никогда не находилось времени на то, чтобы поторопить собственного сына. Я вздохнула, поправила воротник школьной мантии и переступила с ноги на ногу. Опоздать в первый же день? Это было бы слишком даже для Сириуса. Наконец я заметила его. Он пробирался сквозь толпу с таким видом, будто платформа принадлежала лично ему. Темноволосый, как и я, с вечно растрёпанными волосами, которые мать уже мысленно прибила бы заклинанием к месту. Его школьный чемодан, явно набитый до отказа, тянул его вниз, но Сириус делал вид, что это его совершенно не беспокоит. — А вот и ты, — пробормотала я себе под нос, когда он наконец доплёлся до нашего вагона. Не говоря ни слова, он с кряхтением закинул чемодан в тамбур, где его подхватил какой-то проходящий мимо старшекурсник. Сириус что-то буркнул в знак благодарности и повернулся ко мне, отряхивая мантию. — О чем ты? — с поддельным удивлением спросил мой братец, и запрыгнул в поезд. Я застыла на платформе, глядя, как его фигура исчезает в тамбуре. Надула губы, чувствуя себя маленькой и глупой, но ничего не могла с собой поделать. Красный бок «Хогвартс-экспресса» поблёскивал на солнце, пар клубился над крышами вагонов, а я стояла с чемоданом в одной руке и клеткой с совой в другой — Асцелла. Я услышала голос матери и медленно повернулась. Она гордо шагала ко мне навстречу. Её тёмные волосы были уложены в безупречную причёску, мантия сияла свежевыглаженными складками, а на лице застыло то самое выражение, не покидающее ее даже во сне. — Удачи в учебном году, — холодно произнесла она, положив мне руку на плечо. Её пальцы были тёплыми. Я смотрела ей в глаза — такие же серые, как у меня, — и ждала. Она всегда что-то добавляла. Всегда. — И запомни, — добавила она, понижая голос, чтобы никто из посторонних не услышал. — Не якшайся с грязнокровками. Последнее слово вызвало на её лице гримасу отвращения. Её чуть заметно передёрнуло, будто она произнесла что-то неприличное, и на секунду мне показалось, что она сейчас выплюнет это слово, как горькую косточку. — Конечно, — спокойно произнесла я, — мама. Поспешно развернувшись, я зашла в вагон, где уже толпились ученики. Некоторые расселись по своим купе, а некоторые всё ещё бегали по коридору, высматривая свободные места или потерявшихся друзей. В воздухе пахло магией, пылью и предвкушением чего-то нового. Я медленно пошла вдоль коридора, заглядывая в открытые двери, пока не наткнулась на мальчика с пшеничными волосами и голубыми глазами. Он стоял у входа в одно из купе и, заметив меня, улыбнулся такой открытой, тёплой улыбкой, что я на мгновение растерялась. Он протянул руку. — Привет, я Римус, — сказал он. Я недоверчиво посмотрела на его ладонь. Воспитание подсказывало, что нужно просто кивнуть и пройти мимо. Незнакомцы — тем более те, чьей крови ты не знаешь, — не заслуживают твоего времени. Но он смотрел так дружелюбно, что отказать казалось неловко. Я всё-таки пожала его руку, быстро, словно боялась обжечься. — Асцелла, — добавила я, уже собираясь идти дальше. Но мальчик не спешил меня отпускать. Его улыбка стала ещё шире, и на щеках проступили едва заметные ямочки. — Хочешь сесть с нами? — дружелюбно спросил он, кивая на купе за своей спиной. Я немного наклонилась, заглядывая внутрь, и в следующую секунду почувствовала, как внутри всё сжалось. В купе, куда меня приглашал Римус, сидел мой брат. Сириус устроился у окна, рядом с ним — мальчик с непослушными тёмными волосами и очками, которые то и дело сползали на нос, а напротив — ещё один, сонный, с растрёпанными светлыми волосами. Они о чём-то оживлённо болтали, смеялись, и выглядели так, будто знали друг друга уже сто лет. Компания Сириуса. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Сириус специально сбежал от меня на платформе, а теперь сидит здесь, в окружении новых друзей, и даже не выглядывает в коридор. Они втроем о чем-то болтали. Смеялись, явно успев сдружиться, так, что слышно было даже в коридоре. — Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я планировала. — Спасибо. Поезд дёрнулся, начиная движение, и я легонько пошатнулась, ухватившись за дверь. — Я пойду, — добавила я, избегая смотреть Римусу в глаза. Его улыбка угасла. Он нахмурился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на разочарование. Или обиду. — Как хочешь, — пробурчал он и, пропустив меня вперёд, вернулся в купе к остальным. Я отвернулась и зашагала дальше по коридору. Вагоны покачивало, за окнами проплывали серые стены окраины города. Я проходила мимо одного купе за другим — везде было занято. Где-то сидели первокурсники с круглыми от страха глазами, где-то — старшекурсники, которые уже раскладывали на полках чемоданы. Я почти отчаялась найти свободное место, когда в самом конце вагона заметила купе, где было всего двое. Рыжая девочка с косичками и веснушчатым носом сидела у окна, рядом с ней — темноволосый мальчик, который жевал какую-то тянучку с таким видом, будто это было главным событием его жизни. Они о чём-то болтали, иногда смеялись, и в купе пахло шоколадом и карамелью. Я приоткрыла дверцу. — Можно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, конечно, — улыбнулась девочка, после недолгой паузы. Она быстро окинула меня взглядом — оценивающе, но без той холодной надменности, которую видишь зачастую. В её зелёных глазах промелькнуло любопытство, а на губах осталась всё та же открытая, тёплая улыбка. А вот мальчик был мне совсем не рад. Он тут же нахмурился, поджал губы и демонстративно отвернулся к окну, скрестив руки на груди. По его напряжённой позе было понятно: он бы предпочёл, чтобы я пошла искать другое место. — Я Лили, — представилась девочка, протягивая руку. Её ладонь была тёплой, рукопожатие — крепким, без той показной хрупкости, которую многие чистокровные леди считали признаком хорошего тона. — Асцелла, — ответила я, и заметила, как на лице Лили мелькнуло удивление. — Забавное у тебя имя, — хохотнула девчонка. — Что в нём забавного? — спросила я, и в голосе проскользнула лёгкая обида. Но девочка лишь улыбнулась, пожала плечами и протянула руку к столу, где лежала горка разноцветных сладостей. Она взяла две длинные трубочки «Трублсс». — Будешь? Это вкусно, — спросила она, протягивая одну мне. Я посмотрела на сладость, потом на неё. В её зелёных глазах не было ни капли фальши — только дружелюбие и желание поделиться. Я улыбнулась в ответ, принимая трубочку. — Спасибо, — сказала я, разворачивая фантик. Конфета оказалась мягкой, с кисло-сладкой начинкой, которая таяла на языке. Я никогда не пробовала таких раньше. — Как ты думаешь, на какой факультет ты попадёшь? — спросила Лили, пережёвывая трубочку. Её зелёные глаза с интересом рассматривали меня, и я, впрочем, была не против. Лили показалась мне интересной и доброй, чем невольно завоевала моё расположение. — Слизерин, — произнесла я, и в голосе моём прозвучала гордость. — Все мои предки учились там. Я улыбнулась, ожидая привычного одобрения. В кругу семьи это всегда вызывало уважение. Но Лили замолчала. Она удивлённо открыла рот, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Изумление, кажется. — Твои предки были волшебниками? — спросила девочка, глядя на меня во все глаза. Я нахмурилась. — Да, — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Во мне течёт чистая кровь. Я сказала это так же, как всегда говорила мать — спокойно, с достоинством, как о чём-то само собой разумеющемся. Но слова повисли в воздухе, и я вдруг осознала, что для Лили они, кажется, ничего не значат. — Что это значит? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Только искреннее любопытство. Я опешила. — Родители не рассказали тебе? — хохотнула я, прикрыв рот рукой, но смех вышел каким-то нервным, неуверенным. Лили улыбнулась — всё так же тепло, всё так же открыто. — Они не знали о волшебном мире, — сказала она просто, будто это было самым обычным делом в мире. Трубочка чуть не выпала у меня из рук. Я смотрела на Лили и не могла поверить. Магла? Она была маглой? Дочь обычных людей, которые даже не подозревали о существовании магии? Темноволосый мальчик тут же нехорошо покосился в мою сторону. В его тёмных глазах мелькнуло понимание. Он знал. Он знал, кто я, или, по крайней мере, догадывался. И по его напряжённой позе, по тому, как он сжал губы, было ясно: он ждёт моей реакции. И, кажется, совсем не одобряет того, что сейчас произойдёт. — Ты… магла? — спросила я, приподняв одну бровь, и в голосе моём прозвучала та самая холодная нотка, которой меня учила мать. Но Лили ничуть не смутилась. Она смотрела на меня спокойно, без тени страха или унижения, хотя я уже успела показать себя высокомерной и надменной. — Мои родители не волшебники, — ответила она, доедая свою сладость. — Северус сказал мне, что таких, как мои родители, называют маглами. Она посмотрела на своего друга, и тот на секунду встретился с ней взглядом, но тут же снова отвернулся к окну. Похоже, тема крови была для него не менее важной, чем для меня, но он предпочитал молчать. Или просто не хотел ввязываться в этот разговор. — Но я не понимаю, — Лили снова посмотрела на меня, и теперь её голос стал серьёзнее, а зелёные глаза словно прожигали насквозь. — Почему тебя это так удивляет? — Моя мама говорит, что магии должны учиться только чистокровные волшебники, — слишком резко заявила я, и тут же замолчала, испугавшись собственных слов. Я посмотрела на Лили, ожидая увидеть обиду, гнев, презрение — что угодно. Но девочка была очень доброй, и на миг меня кольнул укол совести. Зачем я сказала это? Лили поджала губы. В её глазах промелькнула грусть — не обида, нет, именно грусть. Будто я подтвердила что-то, о чём она уже догадывалась, но надеялась ошибиться. — Ты тоже так считаешь? — спросила она тихо. Я нервно закусила губу. В голове зазвучал голос матери. Чёткий, холодный, не терпящий возражений: «Не водись с грязнокровками. Они ниже нас.». Я смотрела на Лили. На её веснушчатый нос, на рыжие волосы, на руки, которые так просто протянули мне конфету, когда я зашла в купе. Вспоминала её улыбку. Её смех. Чем она заслужила это? — Нет, — выпалила я, и почувствовала, как щёки заливаются краской. Слова вырвались сами собой, без разрешения, вопреки всему, чему меня учили. Я даже испугалась на секунду — будто мать могла услышать меня отсюда, из поезда, который увозил меня всё дальше от дома. Но Лили не усмехнулась. Не сказала: «Ну наконец-то». Она просто… поверила. Сразу. Без вопросов. — Это неправильно, — грустно заметила девочка, и её голос дрогнул, — что волшебники считают, будто мы хуже их. Лили посмотрела на меня, и её лицо вдруг озарилось улыбкой — яркой, тёплой, такой искренней, что у меня перехватило дыхание. — Будем друзьями? — спросила она, протягивая руку. Я смотрела на её ладонь и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. «Грязная кровь», — прошипел голос матери у меня в голове. Я почти видела её лицо — бледное, красивое, с застывшей маской презрения. Она бы никогда не простила мне этого. Никогда. Я сжала пальцы, разгоняя остатки сомнений, и улыбнулась. — Буду рада, — сказала я, пожимая её руку. Лили одарила меня такой счастливой улыбкой, что на секунду мне показалось, будто в купе зажгли ещё одну лампу. Её пальцы сжали мои крепко, по-настоящему, и я вдруг поняла, что это, наверное, самое тёплое рукопожатие в моей жизни.