Фантазия

Пытаюсь уснуть. Тело против, мышцы непроизвольно сокращаются. Раздражает, будит. Вроде не принимал сегодня ничего, а все равно паршиво. Какая тогда разница?.. Где-то в коридоре размеренно стучат часы. Если их механизм заглохнет, купят новую батарейку или новые часы? А если свою работу прекратят не они, а я? Волосы грязные, я сам не помню, когда последний раз видел душ. Наверное, перед съемками… Только ради них и привожу себя в порядок. А завтра у меня выходной. Значит и в душ можно не идти, и сменная одежда подождет на полочке в шкафу, и раны, наспех побрызганные антисептиком в перерыве, а позднее заклеенные старым пластырем, можно не обрабатывать нормально. И макияж можно не смывать… облегчение. На деле ощущаю себя еще больше лишенным тела. Неудобно в нем. Оно умеет идеально двигаться, оно умеет ходить, как нужно, оно красиво и привлекательно. Но как же мне неудобно внутри, эти лишние руки, эти странные и до жути бесящие меня ноги, этот, будь он проклят, пушок на груди… сердечки розовые… будто создан для индустрии, будто еще до продажи души был обречен стать всеобщим объектом развратных фантазий. А в моей голове, тем временем, сценарии ничуть не менее извращенные. И до того отвратительно-желанные, что желудок сжимается в болезненном спазме, а организм норовит отвергнуть скудный ужин. Да, столько боли даже сценарии Вала мне не причиняют. Но мои мне хотя бы нравятся. До поры. Пока я не обнаружу, что мои мысли плывут потоком, отдельным от меня и моего желания, а я сижу и наблюдаю за ними, не в силах бежать из собственной головы. И вот фантазия, с приятной мукой погружающая меня в сон, плавно, но настойчиво, перетекает в кошмар, ломающий изнутри душу. А чужие вещи ломать нехорошо. Но если это моя единственная возможность дотронуться до своей души, я готов даже сломать ее. В этот момент вспоминаю о наличии у меня таблеток… хочу. Сейчас. И плевать, что будет со мной потом, лишь бы сейчас хорошо стало. Так, нужно постараться заснуть, отвлечься. Завтра выходной. Завтра все будет хорошо. Уведомление на телефоне заставляет открыть глаза. Нащупываю источник звука и, щурясь от яркого света, открываю мессенджер. “Детка, планы изменились, жду завтра в пол восьмого на студии.” Следом три смайлика с поцелуями. Телефон летит обратно на кровать (но я все же успеваю на автомате завести будильник на утро), сообщение начальства останется даже без реакции-сердечка. И так увидит, что я прочитал. Да даже если бы не прочитал все равно был бы обязан явиться. И он, черт возьми, знает, что я явлюсь. Это стало последней каплей. Лежу еще несколько секунд, будто давая себе последний шанс одуматься, но ноги уже несут меня к шкафу, я практически на автомате приседаю, шарю в темноте рукой по нижней полке, нащупывая хрустящий блистер с таблетками. Выдавливаю одну на ладонь... палец замирает над окошком второй. Нет, сегодня одной хватит. Мне же не нужно сейчас вырубиться окончательно, к тому же, спать я и без того хочу… просто… пусть будет немного тише. Глотаю, даже не запив водой. Так даже лучше, концентрация выше будет. Запивают слабаки с рвотным рефлексом, у меня этой дури давно нет. Ложусь обратно в постель. Ноги болят. Обезболивающие подействует минут через двадцать, а пока пытаюсь найти позу, в которой будет не настолько больно существовать. Пройдет до завтра или утром снова пить? Доживу — узнаю. Вообще хотелось бы, чтобы ничего не болело. Но если я однажды проснусь и обнаружу, что у меня ничего не болит, я буду на сто процентов уверен, что умер. Вещество хоть и дерьмовое, слабенькое, но дело свое делает на ура… я проваливаюсь в сон, а в голове крутиться только одна мысль: завтра выходной. Ложь. Сердце ёкает от страха и тревожного ожидания. Спокойствие трескается, стеклянной крошкой оставаясь на руках. Я иду по знакомому до боли, причем и физической и моральной, коридору студии Вала. Ноги не слушаются, я едва могу переставить их. Верхними руками придерживаю халат, прикрывая грудь от прохладного воздуха, нижними уже почти по привычке обнимаю себя за талию. Позади шаги. они быстрые, они приближаются. Даже не оборачиваясь я знаю, кто там. Я слышу его дыхание. Я слышу запах его странного сладкого табака, или что он там курит. Я хочу стать ещё меньше, хотя и без метаморфоз в два раза ниже того, кто сейчас идёт позади. Догоняет. конечно догоняет. У меня никогда не было настоящей возможности бежать. Сейчас кажется, что впереди выход, но на самом деле я знаю, что сколько бы я не бежал вперёд, как бы не выбивался из сил, он быстрее. Потому что это не гонка. это игра. Игра не моя с ним, не его со мной, а моя игра для него. Я могу бояться, умолять, плакать, я могу биться, бороться и стремится, но он уже обогнал меня. Этот кошмар снится мне реже всех остальных. Потому что он самый болезненный. Это не насилие, это не боль как таковая, это даже не один из тех дерьмовых сценариев Вала, которые даже моей повидавший виды психике оставили травмы… это Надежда. Ненавистная, отвратительная Надежда. Она всегда идёт в комплекте с разочарованием, чувством вины и кричащим внутренним голосом “ты сделал недостаточно. Иэто нельзя исправить”. Надежда с послевкусием отчаяния. Я бежал по коридору, но он догнал. на моих запястьях и шее звякнули цепи, больно впились в плоть под шерстью. Из горла вырвался сдавленный кашель, который должен был быть криком. Я падаю на колени, упираюсь ладонями в пол перед собой. Тут же поворачиваюсь, садясь на пол и впервые за весь сон смотрю на своего пленителя. Я никогда не вижу во сне его черты лица. Только темная фигура в красном плаще, белый воротник и эти огромные красные очки в форме сердец. От любви в нем столько же, сколько во мне от рода Гоэтия. — Ты куда-то спешил, Энтони? А вот голос точь в точь как в жизни. я осознаю, что это сон, но не контролирую отработанные моей психикой и телом движения. меня тошнит от этого. — Нет, Валентино. — Я склоняю голову как провинившийся. — Тебе не терпится начать съёмки? Цепи звякнули, поднимая мои руки над полом, опорой осталась одна пара. — Да, Валентино. — голос сладко приторный, с ноткой заигрывания. Так правильно. Но как же хочется ответить честно. хотя бы во сне. Как я хочу хотя бы раз ответить ему такой отборной руганью, а ещё лучше ударить. Да, ударить в ответ… Его лицо искажает злость. Ах да, во сне он иногда слышит мои мысли. Всегда боюсь, что настоящий он умеет так в жизни. Хорошо, что эта способность есть только у Вала, придуманного моим разрушенным подсознанием. — Ты что хочешь сделать? Ударить меня? — Ни в коем случае, Валентино. — Хочу, смерть как хочу! — Может ты хочешь, чтобы я ударил тебя? Пауза, в которую я в последний раз пытаюсь взять контроль над телом. Нет! Скажи “нет”, мать твою! — Да, Валентино. Хлоп! Я вскакиваю на кровати сбрасывая с себя одеяло. На глаза наворачиваются слезы. Я никогда не мог сказать ему нет. Никогда. Люди говорят: “хочу быть свободным не только во сне, но и в жизни.” Я хочу быть свободным хотя бы во сне. Снова смотрю в телефон. Четыре утра. Где-то за стеклом и шторами через пару часов встанет солнце. Ещё несколько секунд я лежу, раздумывая над тем, подарить ли себе ещё два лишних часа сна, или мне хватит на сегодня кошмаров. Второе побеждает и я поднимаюсь, накидываю на себя укороченную кожанку, выдавливаю на руку и глотаю вторую таблетку, окошко которой все таки успел открыть вечером. В карман падает по очереди зажигалка и какие-то навороченные сигареты с травами. А может и не табак там вовсе, а что покрепче. Не разбирал, когда покупал, эффект понравился, так что и желания проверять курю я какие-то травки, табак или коноплю совсем не появляется. Дверь квартиры захлопнулась за мной, перешагивая через ступеньку поднимаюсь на крышу. Благо ключи от нее потеряли ещё сотню лет назад. Да и кого интересует это пустое, абсолютно бесполезное пространство над нашим домом, с которого уже вынесли все, что можно было поднять, а то, что осталось, безвозвратно вывели из строя? Годиться теперь только для того, чтобы прийти на рассвете, сесть на край, на холодный бетон, поджечь сигарету и смотреть на просыпающийся адский город, отсчитывая минуты до того, как прозвенит злосчастный будильник, настойчиво рекомендующий проснуться Энджелу Дасту и уснуть до следующего вечера Энтони. А лучше бы он уснул навсегда, закрыл глаза где-то в глубине этого тела, усыпанного блестками, косметикой, раздетого в латекс и с неизменными черными ботинками на каблуке на ногах… Потому что оно ему не подходит. Выдыхаю и облачко серого дыма растворяется в холодном утреннем воздухе. В голове все та же до ужаса пошлая, издевающаяся над моим разумом фантазия, которая сначала не давала уснуть, а после переросла в кошмар. И сейчас, по ощущениям, не просто крутилась в голове рваными, несвязнми образами, а подчистую сносила все кое-как выстроенные в голове преграды, давила мозг прессом, только вот вместо килограммов железа тяжестью на плоть ложились сомнения, сожаления и страхи, страхи страхи… И фантазия эта носит имя Свобода. Пафосно, слишком, для такой грязной, отвратительной вещи. Свободу нельзя купить за деньги, но, как бы парадоксально это ни было, от денег она и зависит. Свобода… так противно на языке ощущается, будто песок прожевать пытаюсь. А фантазия все множиться… Перед моими ногами золотым пеплом осыпается контракт. Я смотрю на эту горстку горных бумажек, еще тлеющих и издающих неприятный запах, не в силах ничего сказать. Поднимаю взгляд, но уже не вижу перед собой Папочку-Валентино. Я не знаю его. Я смотрю на высокую, молеподобную фигуру и не узнаю ее. Ни пушистый ворот, усыпанный сердечками, ни фриковатые очки, ни две пары худющих рук, неприлично длинные пальцы увешаные золотыми кольцами. Может быть, покопавшись в памяти, я много чего смогу рассказать об этом человеке, но я не хочу… …Я не хочу содрагаться каждый раз при виде сочитания белого и красного, которое вечно напоминает мне его одеяние, я не хочу ненавидеть испанскую речь, на которую он так часто срывался в моменты сильного эмоционального возбуждения, и на которой заставлял меня отвечать ему, игнорируя сказанное на родном, я не хочу ненавидеть свой рот, которые произносит отнюдь не то, что я думаю, который улыбается, когда хочется рыдать или проклинать, не хочу ненавидеть свое тело, которое прекрасно изучило, каким его хочет видеть Валентино подле себя и беспрекословно выполняет, даже не давай мозгу шанса хоть раз что-то изменить. Не хочу иметь два телефона, не хочу прятать второй экраном вниз. Не хочу ходить в одном наушнике, чтобы слышать приближающиеся шаги, не хочу писать письма и стихи и тут же сжигать их, чтобы он вдруг не нашел. Не хочу улыбаться людям, делая вид, что все в порядке, даже когда они обеспокоены. Хотя разве узнай хоть кто-то из них всю правду они бы приняли меня? Было бы им все так же не наплевать на то, задыхаюсь я от смеха или от веревки, невидимо сжимающей мою шею все сильнее с каждым днем? …Я иду по улицам, жадно хватая воздух легкими, будто они впервые позволяют себе взять все, что им необходимо, а не только минимум лишь бы выжить. Мир ничуть не изменился, все тот же ад, все те же бесы, все то же красное солнце. Но я теперь свободен… Пальцы до боли впиваются в грязный бетон, крошки забиваются под ногти, вызывая сильный дискомфорт. Дыши. Дыши, Энджел. Приведя себя таким образом в реальность вновь с разбегу ныряю в будущее, которому, возможно, не суждено случится. …Никто мне не укажет, что говорить. Никто не посмеет тронуть меня и пальцем, если я того не захочу. А если все же посмеет — будет отвечать перед судом. Может быть, я вообще уеду отсюда. А что, никто не держит. А может встречу свою любовь. Буду гулять, обниматься и целоваться прямо посреди площади... Нет, нет, мне не нравится эта идея. Давай что-то без прилюдных откровений, на работе хватает. Тогда просто тихо держаться за руки, гуляя по вечерним улицам, в месте, где меня не будут окликать или останавливать на каждом шагу жуткие фанатики. И может быть, я даже смогу кому-то рассказать о том, что происходило со мной все эти годы. И, если мне повезет, от этого не станет протвино. И меня услышат. Услышат, потому что мой рот впервые не будет намертво закрыт этой чертовой цепью контракта, потому что я смогу произносить те слова и предложения, при попытке произнести которые мой голос моментально слабеет, падая в тишину безвозвратно. И все, что мне остаётся, это шевелить губами в текст слов, которые я пытаюсь выплюнуть миру, абсолютно не нуждающемуся в них. Я ни разу так и не смог сказать ни единому человеку, что происходит со мной там, за закрытой дверью гримерки. В кабинете Вала. На студии. У клиента. Кому-то откровенно страшно об этом говорить — донесут Валу, что я жалуюсь и я обречен вообще не выйти на улицу больше никогда. Кому-то не могу сказать, потому что своими попытками помочь только усугубят положение, и Чарли тому наглядный пример. Черри.. скорее всего догадывается. При ней я по крайней мере не делаю вид, что счастлив. Если кто и знает больше всех остальных, то это она. Но даже то, что она могла выцепить из обрывков моих слов, едва ли десятая часть всего происходящего. Я держу язык за зубами даже под веществами, не говоря уже об алкоголе. Я физически не могу говорить об этом, и это молчание, не будучи условием контракта, обрекает меня на вечную мысль о том, что я сам выбираю молчать. Сам выбираю страдать. Сам ничего не делаю, чтобы уйти… …Подойду к Черри, и мы напьемся, как в последний раз! За свободу. Растреплю о разрыве контракта даже тем, кто никогда о нем и не слышал. Я всем кричать буду, что сбежал, что смог. Я пепел от этой бумажки в баночку соберу и на шею себе повешу, как доказательство своей победы. Я смогу сам жить, сам принимать решения, сам выбирать фильм на вечер и никогда, никогда, больше не услышу что я должен хотеть, чувствовать, говорить и думать… Тик-так. На часах без десяти шесть. Звенит будильник. Я, с горечью хватаясь за последние секунды того блаженного ощущения свободы, в которое позволил себе погрузиться, фокусирую взгляд на реальности. И сигарета в моих руках давно погасла, я даже не заметил, как выкинул окурок в ближайшую пепельницу, существующую здесь, кажется, только для меня. Теперь это счастье кажется мне противным. Я ненавижу это чувство. Я ненавижу думать о предстоящем дне, он неизбежен, как цунами, и все, что мне остается — надеяться, что сегодня будет хоть что-то хорошее. Что сегодня вечером я буду хотеть умереть меньше, чем вчера. Иногда, в редкие выходные, я чувствую, что не хочу умирать вовсе. Но даже тогда я прекрасно помню и понимаю это чувство агонии, когда ногти с силой впиваются в кожу головы, цепляясь за короткие длинные волосы с желанием выдрать их, будто это поможет мне вновь умереть. В дни, как сегодня, я не понимаю, как можно хотеть жить. Обхватываю колени руками и тихие слезы кривыми дорожками стекают по щекам. Этот восход солнца такой же, как и многие до него. И день, следующий за ним, не обещает мне ничего, кроме повторения привычного сценария. Я могу бежать в своей голове вечность, перебирать ногами быстрее чемпиона мира, но мое тело останется здесь. Я проживу каждый час, каждую минуту, как бы мне ни хотелось просто переместиться сразу в вечер. Обнимаю себя, практически вжимая лоб в колени. Ловлю себя на том, что одна из рук нежно зарывается в волосы, поглаживая их. Чью руку я представил бы на месте своей? Ответом служит тишина. Никто не придет. Никто не посмотрит на хнычущего в лучах рассвета Энджела Даста, упивающегося своей беспомощностью на фоне извращенной мысли о свободной жизни и не скажет “Знаешь, ты в дерьме. Но мы вместе и, может быть, это сможет сделать наши жизни хоть чуточку лучше”. Честно говоря услышать это мне хочется куда больше, чем абсолютно безличностное “ты справишься” от Чарли или чуть более вовлеченое, но все так же недостаточное, из-за отсутствия полной картины моей жизни, “держись” от Черри. “Время пройдет и все изменится. Просто подожди.” — успокаиваю я себя. Но спокойствие тут же разбивается в дребезги. Сколько мне ждать? Год? Два? Десять? Может сто? Сколько еще травм я получу за это время? Сколько раз буду мечтать не проснуться? Сколько раз приду на эту крышу, чтобы просто помечтать о том, что будет когда время придет? Я ненавижу ждать. Но, к своему сожалению, умею. Если Свобода, которую я придумал себе, действительно существует, я дождусь ее. Но сейчас время Энтони закончилось. Я бы лежал на крыше, поглощенный своей фантазией весь день и всю следующую ночь… и всю оставшуюся жизнь. Тщетно пытаясь заменить свои настоящие воспоминания теми, что мне хотелось бы видеть на их месте. Тщетно пытаясь убедить себя, что время не упущено безвозв ратно. Я бы так и лежал на крыше, кутаясь в свою фантазию… в извращенную фантазию о Свободе.