Тот, кто остался

Часть 1. Ящерица Бруно Мадригаль прожил за стенами собственного дома десять лет, семь месяцев и тринадцать дней. Он вел счёт — не потому что надеялся на возвращение, а потому что счёт был единственной системой, которая оставалась в его власти. Он не мог контролировать видения, но мог контролировать, сколько раз в день он пересыпает песок из одной треснувшей чашки в другую. Мог контролировать, как тихо он ест украденные из кухни остатки. Мог контролировать тишину. Тишина была его главным союзником. В убежище не было ничего лишнего. Тонкие трещины в стенах, сквозь которые иногда пробивался свет, груда старых тарелок, сваленных в углу для ритуалов, гамак, подвешенный так низко, что при малейшем движении он царапал спину о пол, и бесчисленные стеклянные пластины с зелёными узорами будущего, которые он так и не решился выбросить. Всё здесь пахло пылью, старой древесиной и им самим — затхлым, забытым, ненужным. Бруно привык. Он научился не смотреть в те трещины, которые выходили во внутренний двор, когда там собиралась семья. Научился не прислушиваться к голосам, особенно к голосу матери, которая иногда проходила так близко, что он мог различить отдельные слова. Научился не думать о том, что его комната — та, что была когда-то его, с высокими потолками и бесконечной лестницей из песка — теперь стоит пустая, потому что никто не осмелился её занять. Главное правило, которое установила для всех Альма, звучало просто: не говорить о Бруно. Его имя стало проклятием само по себе, табу, которое соблюдали даже самые маленькие. Камило было пять лет, когда Бруно исчез, и к семи годам мальчик уже твёрдо знал: дядя Бруно — это пустое место, за которое можно получить по губам, если случайно произнести его имя вслух. Но Камило, как позже с горечью поймёт Бруно, был особенным ребёнком. Он усвоил правило «не говорить о Бруно» идеально — настолько идеально, что распространил его на все другие аспекты. Если нельзя говорить о, то можно говорить с? В детской логике было что-то неумолимое, и именно эта логика однажды, тёплым вечером, когда Камило было двенадцать, привела его к узкому проходу за старой картиной в дальней части коридора. В тот день Бруно сидел на полу, перебирая стёкла, пытаясь понять, почему одно из видений показало ему цветок, проросший сквозь трещину в камне. Это было странное видение — спокойное, даже красивое, без привычных зелёных вспышек и головной боли. Он уже протянул руку, чтобы отложить пластину, когда услышал звук. Не мышь. Не скрип старого дома. Нет. Это было дыхание. Бруно замер, превратившись в статую. Его сердце, привыкшее к монотонному ритму существования в тени, пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Он медленно повернул голову. В проходе, который вёл в его убежище, стоял мальчик. Сначала Бруно подумал, что это Мирабель — тот же возраст, та же любознательность во взгляде, те же веснушки, щедро рассыпанные по лицу. Но мальчик был выше, угловатее, с каштановыми кудрями, падающими на глаза, и одет в знакомую жёлтую рубашку, которая была ему маловата. Камило. Бруно знал всех своих племянников по голосам, доносившимся сквозь стены, но видел их редко, через щели, когда рисковал подойти слишком близко к свету. Камило всегда был самым громким. Самым подвижным. Тем, кто постоянно менял облик, пугая кухарок и заставляя сверстников визжать от восторга. Сейчас он стоял молча и смотрел на Бруно так, будто нашёл не старого дядю-изгоя, а экзотического зверя в зоопарке. — Hola, — сказал Камило. Голос у него был ломающийся, мальчишеский, но в этом «здравствуй» не было ни капли страха. Только искреннее, почти профессиональное любопытство. Бруно открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Тебе… — его голос сел от долгого молчания, и он прочистил горло, стараясь звучать суровее. — Тебе здесь нельзя. Уходи. — Ага, — Камило кивнул, не двигаясь с места. — Поэтому ты здесь и живёшь, да? Потому что нельзя. Он шагнул внутрь, и Бруно физически ощутил, как рушится его мир. Десять лет. Десять лет тишины, осторожности, невидимости. И вот этот мальчик в жёлтой рубашке переступает порог его убежища так же легко, как переступал порог любой комнаты в Касите, будучи уверенным в своём праве находиться везде. — Я Камило, — представился мальчик, протягивая руку. — Твой племянник. Если ты не знал. — Я знаю, кто ты, — Бруно отшатнулся от протянутой ладони, будто от змеи. — Ты не должен здесь быть. Если твоя бабушка узнает… — А она не узнает, — Камило пожал плечами и, к ужасу Бруно, опустился на пол напротив него, поджав под себя ноги. — Я умею не рассказывать. Я вообще умею быть кем угодно, — он на секунду задумался, и его лицо начало меняться — веснушки исчезли, черты заострились, кудри выпрямились. Через три секунды напротив Бруно сидела точная копия Долорес. Бруно вздрогнул. Камило — уже снова Камило, потому что образ кузины держался не дольше пяти секунд — довольно ухмыльнулся. — Видишь? Я могу быть даже тобой, если захочу. — Не надо, — быстро сказал Бруно, слишком быстро. Эта мысль — кто-то, принимающий его облик, носящий его лицо — вызвала в нём такой приступ тошнотворного ужаса, что он едва не вскочил. — Пожалуйста. Не надо. Камило наклонил голову, разглядывая его с новым, более пристальным интересом. — Ты странный, — констатировал он. — Совсем не страшный. А все говорят… — Все говорят, что я приношу несчастья, — перебил Бруно устало. — Я знаю. Я это слышал. Даже сквозь стены. Так что если ты ждёшь подтверждения… — Я не про несчастья, — Камило поморщился с той бескомпромиссностью, на которую способны только дети. — Я про то, что ты страшный. Типа как монстр. А ты просто старый и грустный. Бруно не нашёлся, что ответить. Он сидел на полу своего убежища, окружённый пыльными пророчествами, с нечёсаной бородой и мешками под глазами, и двенадцатилетний племянник только что назвал его «просто старым и грустным». В этом было что-то невероятно обидное и одновременно освобождающее. — Тебе нужно есть, — продолжил Камило, оглядываясь. — У тебя тут только старые тарелки. И воняет. — Это мой дом, — огрызнулся Бруно, чувствуя, как в нём просыпается что-то, что он считал давно умершим — раздражение. — Можешь не приходить, если не нравится. — Я приду, — просто сказал Камило и поднялся, отряхивая штаны. — Завтра. Я принесу еды. Он развернулся и исчез в проходе так же внезапно, как и появился. Бруно остался сидеть на полу, глядя в пустоту, где только что был мальчик. Его руки дрожали. — Dios mío, — прошептал он в пустоту. — Что это было? Никто не говорил о Бруно. Но никто никогда не говорил Камило, что нельзя с Бруно. И теперь, когда Бруно прокручивал в голове эту короткую встречу, он с ужасом понимал: в правилах, установленных матерью, была дыра, и эта дыра имела кудрявые волосы, веснушки и дар менять обличье. Он попытался успокоиться. Мальчик забыл. Дети быстро теряют интерес. Ему было просто любопытно — как всем детям в его возрасте, — а завтра он найдёт новую игрушку. Бруно почти поверил в это. Камило пришёл на следующий день. И через день. И через неделю. Он приносил еду — сначала просто кусочки, которые можно было стащить с кухни незаметно: лепёшки, фрукты, кусок сыра. Потом, когда понял, что Бруно действительно голодает, начал приносить больше. В его карманах всегда оказывалось что-то: то сладкая булочка, то горсть орехов, то, однажды, целый кусок мяса, завёрнутый в лист, от которого пахло так вкусно, что у Бруно закружилась голова. Бруно пытался сопротивляться. Пытался игнорировать мальчика, прятаться в дальних углах убежища, делать вид, что его нет. Но Камило был упорным. Он садился на пол, прислонялся спиной к стене и начинал говорить. Он говорил обо всём. О том, как Исабель вырастила цветок размером с его голову и Луиза потом этот цветок выкапывала полдня. О том, как Антонио разговаривает с крысами и они рассказали ему, что под полом кухни живёт целая семья, и что у них там свои порядки. О том, как Мирабель опять не получила свой дар и бабушка смотрит на неё с такой тоской, что хочется провалиться сквозь землю. Бруно слушал. Сначала нехотя, из-под капюшона, потом всё более внимательно. Он не знал этих деталей. Сквозь стены он слышал только голоса, но не видел лиц, не знал, что Луиза улыбается, когда тяжело работает, или что Долорес подслушивает разговоры петухов во дворе. — А ещё ты знаешь, что они говорят? — однажды спросил Камило, жуя яблоко. — Что ты украл мою кроватку, когда я был маленький. — Что? — Бруно оторвался от своей лепёшки. — Ну, ты исчез, когда я был совсем маленький. И бабушка сказала, что ты ушёл. А потом кто-то сказал, что ты забрал мою кроватку, потому что тебе было жалко, что я в ней сплю, а у тебя нет своей. Это была Долорес, кажется. Она всё выдумывает, — Камило усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Она сказала, что ты забрал кроватку, чтобы сделать из неё ритуальный стол. — Это… это неправда, — растерянно сказал Бруно. — Я не забирал никакую кроватку. Я вообще… я просто ушёл. Я не хотел… не хотел никому мешать. — Ну да, — Камило кивнул, будто это было очевидно. — Я понял. Ты просто старый и грустный, а не злой. — Перестань называть меня старым. — Тебе сколько? Пятьдесят? — Мне сорок пять. — Это старо, — безапелляционно заявил Камило. — Для меня. Мне двенадцать. — Это заметно, — буркнул Бруно, но в уголках его губ впервые за долгое время дрогнуло что-то, похожее на улыбку. В тот день он впервые не стал прогонять Камило, когда тот засиделся до темноты. Они сидели рядом, глядя на трещину в стене, сквозь которую пробивался свет из коридора, и Бруно вдруг поймал себя на мысли, что впервые за десять лет ему не одиноко. Это было опасно. Бруно знал, что такое привязываться. Привязываться — значит бояться потерять. А всё, что он любил, судьба забирала. Он сам забирал — своими видениями, своим проклятием. Он приносил несчастья тем, кого любил, и лучшее, что он мог для них сделать — это исчезнуть. Но Камило не исчезал. Камило приходил снова и снова, и никакие мрачные взгляды Бруно, никакие попытки навести жути не работали. Однажды Бруно даже попытался устроить представление — завернулся в старую простыню, встал в углу и завыл низким голосом, надеясь, что мальчик испугается и больше не придёт. Камило посмотрел на него, превратился в точную копию Бруно — в той же простыне, с тем же вытьём — и завыл в ответ так громко, что у Бруно заложило уши. — Прекрати! — зашипел Бруно, сдёргивая с себя простыню. — Нас услышат! — Тогда не дури, — Камило, уже снова в своём облике, ухмыльнулся. — Ты не страшный, дядя. Я уже говорил. Просто старый и грустный. И я не уйду. Он не ушёл. Бруно перестал пытаться его прогнать. Он сдался, как сдавался всегда, когда жизнь оказывалась сильнее его. Только теперь это была не жизнь — это был мальчик с веснушками и тысячью вопросов, который ворвался в его пыльное убежище и, кажется, не собирался уходить никогда. Через месяц визиты стали регулярными. Через два Бруно обнаружил, что ждёт их. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, что откладывает еду, чтобы разделить её с Камило, что начинает разговор первым. — Почему ты не боишься? — спросил он однажды, когда они сидели в тишине, и песок в его старых часах мерно сыпался вниз. — Чего? — Камило, который в этот момент ковырял трещину в стене ногтем, обернулся. — Меня. Моего дара. Того, что я вижу. Все боятся. Камило задумался. Настоящая, взрослая задумчивость, которая делала его лицо серьёзным и вдруг показывала, что за маской вечного шута скрывается кто-то гораздо более глубокий. — Долорес может слышать всё, что происходит в радиусе мили, — сказал он наконец. — Это страшно, если подумать. Луиза может одним ударом сломать любой дом. Тоже страшно. А ты просто смотришь. Ты не делаешь ничего плохого. Ты просто смотришь и говоришь, что увидел. — Я говорю, что будет плохое, — глухо сказал Бруно. — Нет, — Камило покачал головой. — Ты говоришь, что случится. Плохое или хорошее — это люди сами решают. Если ты говоришь, что будет дождь, это плохо, только если у кого-то свадьба. Для цветов дождь — хорошо. Ты просто говоришь правду. А люди не любят правду. Бруно смотрел на него, и в груди у него разливалось что-то тёплое и болезненное, похожее на лихорадку. Никто — ни мать, ни сёстры, ни друзья, которых у него никогда не было — никто не говорил ему этого. — Ты слишком умный для своих лет, — сказал он, отворачиваясь, чтобы Камило не увидел его лица. — Я не умный, я просто смотрю, — усмехнулся Камило. — Мама говорит, что я вообще ничего не соображаю. Я просто… я умею быть кем угодно. Если ты можешь быть любым, ты понимаешь, что все люди одинаковые. Все боятся одного и того же. Все хотят одного и того же. — И чего же все хотят? Камило посмотрел на него долгим взглядом — слишком долгим, слишком пристальным для двенадцатилетнего мальчишки. — Чтобы их кто-то любил, — сказал он тихо. — По-настоящему. В убежище стало очень тихо. Бруно слышал, как песок сыплется в часах, как бьётся его собственное сердце, как где-то далеко, в доме, мать зовёт кого-то к ужину. — Тебе пора, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. Камило не спорил. Он поднялся, отряхнул штаны и, уже выходя в проход, обернулся. — Я завтра приду, — сказал он. Не спросил, а сказал. Бруно кивнул, не оборачиваясь. Он слышал, как стихли шаги, как закрылась картина, как мальчик растворился в коридоре, и только тогда позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого, чему он боялся дать имя. Часть 2. Песок Год превратился в два. Камило вырос — теперь он был выше Бруно на полголовы, и его плечи стали шире, а голос из ломающегося мальчишечьего превратился в низкий, с хрипотцой, от которой у Бруно иногда перехватывало дыхание. Он больше не приходил каждый день — у него появились обязанности, он помогал в деревне, его дар становился всё более востребованным, особенно когда нужно было уладить ссоры или развеселить плачущих детей. Но он приходил по крайней мере раз в три дня, и каждый раз приносил что-то: еду, новости, свою неизменную улыбку. Бруно за эти два года изменился меньше. Он стал чуть спокойнее, чуть меньше вздрагивал от каждого шороха, но всё так же жил в своём убежище, перебирал стёкла, сыпал песок, пытаясь разглядеть будущее. Будущее, которое теперь почему-то всегда было связано с Камило. Он не хотел этого. Он пытался смотреть на другие вещи — на урожай, на дожди, на судьбы жителей деревни, — но видения упрямо возвращались к мальчику. К его улыбке. К его рукам. К тому, как он сидит на полу в убежище, прислонившись спиной к стене, и смотрит на Бруно с выражением, которое тот боялся распознать. Видения показывали Бруно правду, которую он пытался игнорировать. Они показывали ему Камило, который смотрит на него так, будто он — единственный человек в мире. Камило, который касается его руки. Камило, который… Бруно разбивал эти стёкла. Он не хотел их видеть. Он не хотел знать, что будет дальше, потому что то, что показывали видения, было невозможным. Неправильным. Греховным. Он был его дядей. Он был старше на тридцать три года. Он был проклятым изгоем, который прятался за стенами собственного дома, а Камило был… Камило был светом. Тем самым, который просачивался сквозь трещины в стенах, единственным источником тепла в его холодном убежище. Однажды, когда Камило уже перевалило за четырнадцать, он пришёл не в обычное время, а поздно ночью. Бруно услышал шаги в коридоре — тихие, крадущиеся — и насторожился. Но когда картина отодвинулась, в проходе стоял Камило, и вид у него был странный. Он был бледен, глаза покраснели, и он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. — Камило? — Бруно поднялся с места. — Что случилось? — Ничего, — голос Камило был глухим, чужим. — Можно я здесь посижу? — Конечно, — Бруно сделал шаг к нему, но остановился, не зная, что делать. Он не привык к таким проявлениям. Камило всегда был весёлым, громким, неудержимым. Он никогда не приходил сломленным. Камило опустился на пол, прислонившись к стене, и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Бруно стоял в растерянности. Он не знал, как утешают. Он никогда никого не утешал — он только предсказывал несчастья. Но сейчас, глядя на этого мальчика, который два года был его единственным окном в мир, он почувствовал, как в груди что-то обрывается. Он сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы Камило чувствовал его присутствие. — Расскажи, — попросил он тихо. Камило поднял голову. Глаза его были мокрыми, но он не плакал — сдерживался, стиснув зубы. — Я поссорился с бабушкой, — сказал он. — Она сказала, что я трачу свой дар впустую. Что я должен быть серьёзнее. Что я никчёмный шут, который только и умеет, что корчить рожи. — Это неправда, — твёрдо сказал Бруно. — Она права, — Камило усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я действительно только и умею, что быть кем угодно, кроме себя. Я даже не знаю, кто я на самом деле. Я могу быть тобой. Могу быть папой. Могу быть кем угодно, но когда я остаюсь собой, я просто… пустота. — Ты не пустота, — Бруно услышал, как его голос становится жёстче. — Ты самый живой человек, которого я знаю. Ты… ты пришёл сюда, когда никто другой не пришёл. Ты не испугался меня. Ты приносил мне еду, когда я не просил. Ты говорил со мной, когда я молчал годами. Не смей говорить, что ты пустота. Камило смотрел на него широко раскрытыми глазами. В его взгляде было что-то, от чего у Бруно замерло сердце. — Ты правда так думаешь? — спросил Камило тихо. — Я… — Бруно вдруг осознал, что сказал слишком много, открыл слишком много того, что пытался держать взаперти. — Я просто говорю правду, — закончил он, повторяя слова, которые когда-то сказал ему Камило. Камило медленно улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла Бруно забывать обо всём на свете. — Знаешь, — сказал он, всё ещё глядя на Бруно, — когда я превращаюсь в кого-то, я чувствую не только их лицо. Я чувствую их чувства. Немного. И я всегда думал, что ты чувствуешь только страх и боль. Но сейчас, когда ты так на меня смотришь… — Не надо, — быстро сказал Бруно, отворачиваясь. — Не надо, Камило. — Что «не надо»? — Камило не отводил взгляда. — Не надо говорить правду? Ты же сам сказал, что это единственное, что ты умеешь. — Некоторые правды лучше оставлять при себе, — Бруно чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. — Некоторые вещи не должны… они не могут… — Почему не могут? — Потому что я твой дядя, — выдохнул Бруно. — Потому что я старый. Потому что я проклят. Потому что всё, к чему я прикасаюсь, разрушается. Камило молчал. Бруно не видел его лица, но чувствовал его взгляд — тяжёлый, горячий, неотступный. — Ты не проклят, — сказал наконец Камило, и в его голосе не было привычной шутливости. — Ты просто сломан. Как и я. Как все мы. Но это не значит, что мы должны быть одни. Бруно почувствовал прикосновение к своей руке. Тёплые пальцы — слишком тёплые, живые — обхватили его запястье. Он вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Камило, — прошептал он, не смея повернуться. — Ты не понимаешь, что ты делаешь. — Я знаю, что делаю, — ответил Камило, и его голос был совсем близко. — Я хочу этого уже давно. Я просто ждал, когда ты перестанешь бояться. — Я всегда буду бояться, — сказал Бруно, и в голосе его прорвалось то, что он держал взаперти годами — отчаяние, одиночество, невозможная, неправильная надежда. — Я всю жизнь только и делаю, что боюсь. Боюсь причинить боль. Боюсь, что меня отвергнут. Боюсь, что всё, что я люблю, исчезнет. — Я не исчезну, — Камило сжал его руку сильнее. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не можешь меня прогнать, дядя. Ты пробовал — не получилось. Бруно наконец повернулся. Камило был так близко, что он видел каждую веснушку на его лице, видел, как в его глазах отражается слабый свет, проникающий сквозь трещины в стенах. — Ты такой глупый, — прошептал Бруно, чувствуя, как его глаза начинают щипать. — Такой невозможный глупый мальчишка. — Это я знаю, — улыбнулся Камило. — Но ты всё равно меня любишь. Это было не вопросом. Это было утверждением. Бруно закрыл глаза. — Люблю, — прошептал он, и это слово обожгло его губы, как огонь. — Я люблю тебя, и это неправильно, и я не знаю, что с этим делать, и… Он не договорил, потому что Камило его поцеловал. Это был не первый поцелуй в жизни Бруно — в молодости у него были короткие, ни к чему не обязывающие связи, — но он был первым, от которого у него перехватило дыхание. Губы Камило были мягкими, тёплыми, неуверенными — потому что, несмотря на всю свою браваду, он тоже не знал, что делает. Но в этом поцелуе было столько искренности, столько отчаянной нежности, что у Бруно закружилась голова. Когда они отстранились, Камило смотрел на него сияющими глазами. — Видишь? — сказал он хрипло. — Ничего не сломалось. Бруно не мог говорить. Он только смотрел на этого мальчика — уже почти мужчину, — который ворвался в его жизнь, разрушил все его защиты и теперь смотрел на него так, будто он был чем-то ценным. Не проклятым. Не изгоем. А просто — любимым. — Что мы будем делать? — спросил он наконец. — Всё, что захотим, — ответил Камило. — Но сначала, — он вдруг снова стал похож на того мальчишку, который впервые переступил порог убежища — дерзкого, уверенного в своём праве быть здесь, — может, ты перестанешь называть меня «мальчишка»? Мне почти пятнадцать. — Тебе почти пятнадцать, — эхом повторил Бруно, и в его голосе проступила горькая усмешка. — А мне сорок семь. — И что? — Камило пожал плечами. — Долорес встречается с парнем из деревни, который старше её на двадцать лет. Никто не говорит, что это странно. — Потому что она не встречается со своим дядей. — Технически, ты её тоже дядя, — Камило ухмыльнулся. — И ничего. Всё в порядке. Бруно покачал головой, но улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без горечи. — Ты невозможен. — Я знаю, — Камило наклонился и поцеловал его снова, легче, в уголок губ. — Но ты же меня любишь. — Люблю, — согласился Бруно, и в этом слове уже не было боли. Только принятие. Наконец-то. В ту ночь они сидели в убежище до самого утра, разговаривая — о том, что будет, как они будут скрываться, что будут делать, когда Мирабель наконец найдёт проход (потому что Камило был уверен, что рано или поздно она его найдёт — она была такой же любопытной, как и он). Они строили планы, которые Бруно боялся даже думать, и смеялись, и молчали, и снова целовались, как подростки, у которых впереди целая вечность. Когда первые лучи солнца пробились сквозь трещины в стенах, Бруно смотрел на Камило, спящего на его плече, и думал о том, что видения, которые он разбивал — те, что показывали ему этот момент — были правы. Он просто не был готов их принять. Теперь он был готов. Часть 3. Игры Следующие полгода были странными. Бруно и Камило встретили свою новую реальность с энтузиазмом, который удивил их обоих. Они целовались в тени убежища, шептали друг другу слова, которые Бруно никогда не думал, что скажет кому-то, и учились быть вместе в том тесном, пыльном пространстве, которое теперь казалось им не тюрьмой, а убежищем в самом прямом смысле — местом, где можно было быть собой. Но Камило был Камило. И однажды его врождённое любопытство и любовь к экспериментам привели их туда, где Бруно не ожидал оказаться. Это случилось вечером, когда они лежали на старом гамаке, слишком тесном для двоих, но никто из них не хотел уходить. Камило играл с волосами Бруно, накручивая длинные седые пряди на пальцы, и молчал — но Бруно уже научился распознавать это молчание. Это было молчание перед чем-то. — О чём ты думаешь? — спросил он, не открывая глаз. — О том, какой ты красивый, — немедленно ответил Камило, и Бруно фыркнул. — Лгун. — Я никогда не вру. Я просто… иногда превращаюсь в других людей. Это не ложь, это… искусство. — Искусство, — Бруно открыл глаза и посмотрел на Камило сверху вниз. Тот смотрел на него с выражением, которое Бруно знал слишком хорошо — смесь лукавства и серьёзности. — Что ты задумал? — Ничего, — Камило улыбнулся, но в улыбке была какая-то новая интонация. — Я просто подумал… ты никогда не спрашивал меня, каково это — быть кем-то другим. Чувствовать то, что чувствуют другие. — Я не думал, что это уместно. — А сейчас? Бруно приподнялся на локте, всматриваясь в лицо Камило. Мальчик — нет, уже не мальчик, подросток с острыми скулами и горящими глазами — смотрел на него с вызовом. — Что ты хочешь мне показать? Камило улыбнулся — медленно, с той интимной уверенностью, которая появлялась у него только здесь, в убежище, когда они были вдвоём. — Того, кого ты помнишь, — сказал он. — Не меня. Себя. Бруно не успел спросить, что это значит. Лицо Камило начало меняться. Это было странное зрелище — Бруно видел его превращения сотни раз, но никогда не видел ничего подобного. Черты Камило размывались, перетекали, словно кто-то стирал рисунок с мокрой глины, а затем лепил заново. Нос стал длиннее и острее. Скулы — выше. Глаза из золотистых превратились в зелёные — такой насыщенной зелени, какой у Бруно никогда не было, но которую он помнил по своему отражению в молодости. Через тридцать секунд на гамаке напротив него лежал не Камило. Лежал Бруно. Молодой Бруно. Тот, каким он был двадцать лет назад — до того, как видения превратили его жизнь в ад. С гладкой кожей, без морщин, с блестящими тёмными волосами без единой седины. С тем же острым взглядом, который он видел в старых зеркалах, которые давно разбил. — Dios mío, — выдохнул Бруно, отшатываясь. — Тебе нравится? — спросил Камило голосом Бруно — молодым, без хрипоты, но с теми же интонациями, которые Бруно слышал только в своей голове. — Я долго учился. Долорес рассказывала, каким ты был. Я представлял. Это… это то, каким ты себя помнишь? Бруно не мог говорить. Он смотрел на своё лицо — лицо, которое он ненавидел, которое хотел забыть, которое ассоциировалось у него с каждым несчастьем, которое он предсказал, — и видел, что Камило смотрит на него этим лицом с такой нежностью, какой Бруно никогда не видел в зеркале. — Зачем? — прошептал он. Камило — молодой Бруно — протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были гладкими, без мозолей, которые Бруно нажил за годы заточением. — Я хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами, — сказал Камило. — Ты думаешь, что ты старый, сломанный, проклятый. Но я вижу… я вижу человека, которого я люблю. И я хочу, чтобы ты понял, что любовь не смотрит на возраст. Не смотрит на морщины. Она смотрит на то, кто ты есть. Бруно закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Это неправильно, — прошептал он. — Ты не должен… ты не должен быть мной. Я ненавижу это лицо. — А я люблю, — Камило наклонился и поцеловал его. Поцелуй был другим — не таким, как всегда. Губы были другими, более тонкими, и Бруно вдруг понял, что целует самого себя — молодого, не тронутого горем себя — и это было одновременно отвратительно и невыносимо прекрасно. — Я хочу, чтобы ты принял себя, — прошептал Камило, отстраняясь. — Я хочу, чтобы ты понял, что ты — это не твои видения. Не твои ошибки. Ты — это ты. И я люблю тебя. Всего. Несмотря ни на что. Бруно смотрел на него, на своё молодое лицо, на зелёные глаза, которые смотрели на него с любовью — любовью, которой он никогда не видел ни в чьих глазах, — и чувствовал, как что-то в нём ломается. Защиты, которые он строил годами, страхи, которые его сковывали, ненависть к себе, которая была его единственным спутником — всё это таяло под этим взглядом. — Ты невозможен, — повторил он слова, которые говорил уже сотню раз, но сейчас они звучали иначе. С благоговением. — Я знаю, — улыбнулся Камило его собственными губами. — Но ты меня любишь. — Люблю, — выдохнул Бруно и потянулся к нему, чтобы поцеловать снова. В ту ночь они перешли черту, которую Бруно боялся переступать. Это случилось естественно — как всё, что было между ними. Бруно целовал Камило, который всё ещё был в его собственном молодом облике, и чувствовал, как его руки скользят под рубашку, касаясь гладкой, молодой кожи — кожи, которая когда-то была его собственной. Это было странно, неправильно, но в этой неправильности было что-то освобождающее. — Вернись, — прошептал Бруно в губы Камило. — Пожалуйста. Вернись. Я хочу тебя. Настоящего. Камило послушался. Черты его лица снова поплыли, и через несколько секунд на Бруно смотрели золотистые глаза, веснушки и взъерошенные кудри. — Ты уверен? — спросил Камило, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неуверенность. — Я не хочу… — Я уверен, — перебил Бруно. — Я никогда не был так уверен ни в чём. Он поцеловал Камило, и на этот раз поцелуй был жадным, отчаянным, полным всего, что они оба держали взаперти слишком долго. Руки Камило обвили его шею, пальцы запутались в его длинных волосах, и Бруно чувствовал, как его собственная плоть откликается на каждое движение, на каждый вздох. Они раздевали друг друга медленно, словно боясь спугнуть этот момент. Бруно смотрел на Камило — на его молодое, стройное тело, на смуглую кожу, на веснушки, которые покрывали не только лицо, но и плечи, и грудь, — и не мог поверить, что этот мальчик — этот прекрасный, невозможный мальчик — хочет его. Старого, сломанного, испуганного. — Не смотри на меня так, — прошептал Камило, перехватив его взгляд. — Будто я что-то святое. Я такой же, как ты. Просто… моложе. — Ты не такой, — Бруно провёл пальцами по его груди, чувствуя, как учащается дыхание Камило. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Камило притянул его к себе, и они слились в поцелуе — медленном, глубоком, исследующем. Бруно чувствовал вкус Камило — сладкий, молодой, живой — и не мог насытиться. Когда они наконец соединились, Бруно думал, что это будет похоже на всё, что было у него раньше — неуклюже, быстро, с чувством вины наутро. Но это было не так. Камило двигался медленно, осторожно, словно боясь сделать больно, и смотрел на Бруно так, будто тот был самым ценным, что у него есть. — Я люблю тебя, — прошептал Камило, когда они оба уже были на грани. — Я люблю тебя, слышишь? Никогда не забывай. Бруно не мог говорить — только притянул его ближе, целуя в шею, в плечо, в губы, пока мир вокруг них не взорвался тысячей огней. После они лежали в гамаке, сплетённые в единое целое, и Бруно слушал, как бьётся сердце Камило — ровно, сильно, уверенно. — Это было… — начал Камило, но не закончил. — Да, — сказал Бруно. — Мы сделаем это снова? — в голосе Камило прозвучала та самая мальчишеская непосредственность, которая когда-то заставила его переступить порог убежища. Бруно усмехнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Если ты будешь хорошо себя вести. — Я никогда не веду себя хорошо, — напомнил Камило. — Я знаю, — Бруно поцеловал его в макушку. — Поэтому, наверное, да. Часть 4. Тень Но Камило был Камило. И однажды его любовь к экспериментам зашла дальше, чем они оба ожидали. Это случилось через несколько месяцев после их первой ночи. Они уже исследовали друг друга вдоль и поперёк, знали каждую родинку, каждый стон, каждое движение, которое заставляет другого терять голову. Бруно думал, что это всё, что может предложить их близость — тепло, нежность, принятие. Он ошибался. — Я хочу попробовать кое-что, — сказал Камило однажды вечером, когда они сидели в убежище, и Бруно перебирал свои стёкла, а Камило играл с его волосами. — Что? — спросил Бруно, не поднимая глаз. — Я хочу стать тобой. Бруно замер. — Ты уже был мной, — сказал он осторожно. — В прошлый раз. — Нет, — Камило покачал головой. — Я был молодым тобой. Тем, каким ты себя помнишь. А я хочу быть… тем, кем ты стал. Сейчас. Тем, кого все боятся. — Зачем? — Бруно повернулся к нему, и его голос был напряжённым. — Я хочу понять, — Камило смотрел на него серьёзно, без обычной улыбки. — Каково это — быть тобой. Чувствовать то, что чувствуешь ты. И я хочу… — он запнулся, и на его щеках появился румянец, — я хочу, чтобы ты увидел. Чтобы ты понял, что даже в этом облике, даже в том, что ты считаешь проклятием, есть красота. — Нет, — отрезал Бруно. — Нет, Камило. Это… это неправильно. Ты не знаешь, что ты делаешь. — А ты? — Камило подался вперёд. — Ты знаешь? Ты знаешь, каково это — быть мной? Чувствовать, как кожа течёт, как черты меняются, как ты становишься кем-то другим? Ты боишься этого, потому что не понимаешь. А я хочу, чтобы ты понял. Чтобы ты принял себя. — Я принял себя, — Бруно чувствовал, как его голос срывается на крик. — Я принял себя благодаря тебе. Не надо больше. — Тогда почему ты боишься? Этот вопрос повис в воздухе. Бруно смотрел в золотистые глаза Камило и не мог найти ответа. Потому что он действительно боялся. Боялся увидеть своё лицо — не молодое, не то, которое он помнил, а то, которое он видел в треснувших зеркалах каждый день. Боялся, что Камило, надев его маску, увидит в нём только монстра. — Пожалуйста, — прошептал Камило. — Доверься мне. Бруно закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И кивнул. — Хорошо. Когда он открыл глаза, напротив него сидел не Камило. Это был он. Не молодой, не красивый, не тот, кого он потерял. Это был Бруно Мадригаль — тот, кого боялась вся деревня. С длинными седыми волосами, с глубокими морщинами, с мешками под глазами, с бородой, которую он не брил годами. С тем самым выражением на лице — загнанным, испуганным, отстранённым, — которое он видел в зеркале каждый день. — No, — выдохнул Бруно, отшатываясь. — Нет, Камило, прекрати. Но Камило не прекратил. Он смотрел на Бруно его собственными зелёными глазами — такими же усталыми, такими же глубокими — и в этих глазах не было страха. Не было отвращения. Была только любовь. — Видишь? — спросил он голосом Бруно — хриплым, низким, тем самым, который Бруно слышал в своей голове каждую ночь. — Я не боюсь. Я никогда не боялся. Ты думаешь, что это лицо — лицо монстра. Но для меня это лицо человека, которого я люблю. Бруно не мог говорить. Он смотрел на самого себя — на свою старость, на свою усталость, на свои морщины, которые когда-то были гладкой кожей, — и видел, что Камило смотрит на это с такой нежностью, что у него разрывалось сердце. — Как ты можешь? — прошептал он. — Как ты можешь смотреть на это и не чувствовать отвращения? — Потому что это ты, — просто сказал Камило. — Не твоя внешность. Не твой возраст. Не твои морщины. Ты. Тот, кто разговаривал со мной, когда я был маленьким. Тот, кто учил меня, что правда не бывает плохой или хорошей. Тот, кто любил меня, когда никто другой не знал, кто я есть на самом деле. Он протянул руку — руку с морщинистой кожей, с длинными пальцами, такими же, как у Бруно — и коснулся его щеки. — Я хочу, чтобы ты принял это, — сказал Камило. — Принял себя. Потому что я принимаю. Я принимаю всё. Бруно смотрел на свою руку, касающуюся его лица, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Он ненавидел эту руку. Ненавидел каждую морщину, каждый шрам, каждую седую прядь. Но сейчас, глядя на то, как Камило использует эту руку, чтобы касаться его с такой нежностью, он вдруг понял, что, возможно, не всё потеряно. Возможно, в этом лице, в этом теле есть что-то, что можно любить. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — Я помогу, — ответил Камило и поцеловал его. Поцелуй был странным — Бруно целовал самого себя, и это было неправильно, неправильно, неправильно, но в этой неправильности была своя, извращённая правда. Губы Камило были его собственными губами, но двигались иначе — мягче, нежнее, с той любовью, которую Бруно никогда не умел проявлять. — Позволь мне, — прошептал Камило, отстраняясь. — Позволь мне показать тебе. И Бруно позволил. Той ночью Камило был им. Он двигался как Бруно, стонал голосом Бруно, смотрел на Бруно глазами, которые принадлежали ему самому. И в этом было что-то освобождающее — смотреть на себя со стороны, видеть себя не монстром, а человеком, который любит и любим. — Ты такой красивый, — прошептал Камило, когда Бруно был на грани. — Ты всегда был таким. Ты просто не видел. Бруно не мог ответить — только притянул его ближе, целуя в губы, в шею, в плечи, чувствуя, как мир вокруг них рушится и строится заново. После, когда они лежали в тишине, и Камило уже вернул свой истинный облик, Бруно смотрел на него и думал о том, что этот мальчик — этот невозможный, прекрасный мальчик — изменил его жизнь. Не только тем, что пришёл. А тем, что остался. Тем, что принял его таким, какой он есть. Тем, что показал ему, что даже в самой глубокой тьме есть свет. — Я люблю тебя, — сказал он, и впервые эти слова не были наполнены болью. — Я знаю, — улыбнулся Камило, и в его улыбке не было бравады. Только спокойная уверенность. — Я тоже. Часть 5. Стекло Мирабель нашла проход, когда Камило было пятнадцать, а Бруно — сорок восемь. Это случилось тем же вечером, что и в каноне — когда дом начал трещать по швам, когда магия стала угасать, когда Мирабель, как и Камило когда-то, пошла за ящерицей (или за своим любопытством) и нашла ту самую картину, тот самый проход, то самое убежище. Но когда она вошла внутрь, она нашла не только Бруно. Камило сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и держал Бруно за руку. В убежище горела одна свеча, и в её свете тени танцевали на стенах, делая их похожими на тех, кем они были — двумя изгоями, которые нашли друг друга в темноте. — Камило? — Мирабель застыла на пороге, не веря своим глазам. — Что ты… ты знал? Ты всё это время знал? Камило посмотрел на неё. В его глазах не было страха или стыда. Только спокойствие. — Я знал, — сказал он. — Три года. Мирабель перевела взгляд на Бруно — на своего дядю, которого она помнила только по страшным историям, — и увидела, что он смотрит на Камило так, будто тот был всем его миром. — Вы… — она не могла подобрать слов. — Вы… — Да, — сказал Бруно, и в его голосе не было вызова, но и стыда не было. Только усталость. И спокойствие. — Да, Мирабель. Мы вместе. И если ты хочешь рассказать бабушке… — Нет, — быстро сказала Мирабель. — Нет, я… я не буду. Я просто… я не понимаю. — А что тут понимать? — Камило усмехнулся — той самой усмешкой, которая когда-то заставила Бруно впервые улыбнуться за десять лет. — Мы любим друг друга. Всё остальное — не важно. Мирабель смотрела на них — на своего странного, непонятного дядю, которого все боялись, и на своего кузена, который всегда был шутом, который всегда смеялся, который никогда не был серьёзным, — и видела, что они смотрят друг на друга так, будто никого вокруг не существует. — Что теперь будет? — спросила она наконец. — Не знаю, — честно сказал Бруно. — Я никогда не знаю. Я только вижу, но не знаю. — Он видит, что мы будем вместе, — добавил Камило, сжимая его руку. — И этого достаточно. В ту ночь они втроём сидели в убежище, и Мирабель слушала их историю — о том, как Камило нашёл проход, как он приходил снова и снова, как они учились доверять друг другу, как они любили. И когда она вышла обратно в коридор, чтобы рассказать семье правду о Бруно, она унесла с собой не только знание о том, где прятался её дядя, но и тайну, которую поклялась хранить. Она сдержала слово. Когда семья узнала о Бруно, когда Альма наконец приняла своего сына обратно, когда дом был восстановлен и магия вернулась, никто не узнал о том, что было между Бруно и Камило. Они остались тайной, которую хранили трое. Но иногда, когда в Касите зажигались огни и семья собиралась за ужином, Камило смотрел на Бруно — на его седые волосы, на его усталые глаза, на его руки, которые когда-то держали только песок и стёкла, — и улыбался. И Бруно улыбался в ответ, потому что знал: какие бы видения ни ждали его впереди, одно он уже увидел. И оно было зелёным, как глаза Камило, когда тот принимал его облик. И оно было тёплым, как руки Камило, когда тот обнимал его по ночам. И оно было вечным, как песок, который сыпался в их старых часах, отсчитывая время, которое им было отпущено. Они не знали, сколько его у них будет. Но им хватило того, что было.