Сахарный отчим

Для первой части: KSB music - сахарная пудра Для второй части: KSB music - отчим

***

Утро. Квартира Поповых. Солнечные зайчики танцуют на белых стенах просторной кухни. Пахнет ванилью и тостами. Арсений, лет тринадцати, сонно трет глаза, сидя за столом. Его мама, подтянутая женщина с идеальной укладкой — директор школы — ловкими движениями закручивает ему на бигуди мягкие русые волосы. — Сиди ровно, Сень, — говорит она спокойным, привыкшим к дисциплине голосом. — Завтрак на столе. Перед Арсением стоит тарелка с домашними сырниками, щедро присыпанными сахарной пудрой. Он любит, когда пудра тает на языке сладкой ватой. В гостиной слышен приглушенный голос отца — он говорит по телефону о каких-то комитетах и поправках, поправляя галстук. Папа — депутат Госдумы, для Арсения это значит, что он много и важно говорит по телевизору. — Пап, иди ешь! — кричит Арсений. — Сейчас, сын, — отец выходит, улыбается, треплет его по голове и садится рядом, открывая ноутбук. — Пока есть время, давай партию? В «Тундру»? Младший брат, пятилетний Миша, уже тут как тут, плюхается папе на колени. — Я медведем! — заявляет он. Арсений смеется. Жизнь кажется ему уютным пледом, в который он укутан со всех сторон. Сегодня никто не умер, никто не пьет обезболы — эта строчка из его любимой песни, которая постоянно крутится в голове, кажется ему просто красивыми словами. Он и не знает, что такое обезболы на самом деле. День проходит в привычной суете: школа, где мама строга, но справедлива, тренировка, прогулка с щенком корги по кличке Тофу. А вечером — запах ужина, от которого кружится голова. Поздно вечером Арсений лежит в своей кровати. Сквозь дрему он слышит, как родители о чем-то тихо переговариваются в гостиной, а потом укладываются спать. В квартире тишина. Но стоит ему начать проваливаться в сон, как тишина взрывается. Сначала глухой удар. Потом — звук, похожий на падение тяжелого тела. А затем — голоса. Они доносятся откуда-то снизу или сбоку, из-за тонкой, казалось бы, бетонной стены. — Сволочь! Прекрати! — крик женщины, полный животной боли и отчаяния. — Молчи, тварь, — глухой, злой голос мужчины, а следом — снова удар. Арсений замирает. Сердце пропускает удар. Он знает, что там, за стенкой, живет какой-то мужчина с женщиной. Он видел их пару раз во дворе: угрюмый тип с тяжелым взглядом и рыжая женщина, которая всегда смотрит в пол. «Милая рыжая белка», — думал про нее Арсений раньше. Теперь ему не до глупых сравнений. Ему страшно. Он сжимает в руке край одеяла. Слышится всхлип, звук пощечины, а потом — странный, душераздирающий хруст, от которого у Арсения сводит желудок. Он хочет крикнуть: «Папа!». Но слова застревают в горле. Почему папа не слышит? Почему мама не просыпается? Они же такие сильные, они могут все. Могут остановить это. Но рядом с ними — тишина. Или им кажется, что это не их дело? — Пап... — шепчет Арсений в пустоту. Но папа спит. У него завтра важное заседание. Мама спит. А Арсений натягивает одеяло на голову, зажимает уши подушкой, пытаясь заглушить крики, которые режут ночь на части. Он пытается думать о сахарной пудре, об облаках из перламутра, о щенке и «Тундре». Но из-за стенки продолжает литься чужое горе, и впервые в своей идеальной жизни Арсений чувствует себя бессильным и виноватым в том, что его счастье — это всего лишь стена.

***

Ночь. Квартира этажом ниже. Антон Шастун знает эту стену на ощупь. Шершавый бетон, холодный даже летом. Его комната — бывшая кладовка без окна, куда его переселили, когда «новый папа» занял большую спальню. Днем он еще может притворяться. В школе он — тихий, незаметный парень с синяками под глазами, которые он списывает на бессонницу. На перемене он достает из рюкзака блистер, выдавливает таблетку и глотает её, не запивая. Мама до утра на смене — она работает в круглосуточном магазине, пытаясь свести концы с концами. Его настоящий отец выбрал наркотики вместо семьи и «сдох от передоза», как равнодушно сообщил ему отчим в первый же день. Сегодня все началось как обычно. Антон вернулся из школы, стараясь ступать бесшумно. Отчим уже был пьян. Сидел на кухне в майке, открывающей татуированные руки, отсидевшие пару сроков за грабеж. — Пришел, выродок? — голос тягучий, опасный. — Мать сказала, ты двойку получил. Иди сюда. Антон знает: если сопротивляться, будет хуже. Он подходит. Первая пощечина — пробная. Вторая — с разворота, падает на пол. — Ты у меня говно, понял? Никчемное говно. Антон молчит. Глотает кровь из разбитой губы. Поздно-поздно-поздно ночью... Антон сидит на полу у батареи. Его запястье примотано к трубе отопления серой липкой лентой — скотчем, который отчим всегда держит в ящике стола. Рот заклеен так плотно, что дышать можно только носом. Он уже не плачет. Слезы закончились года два назад. Шаги. Скрип половиц. Отчим появляется в дверях, шатаясь. В его руке бутылка. Он смотрит на Антона мутными глазами, в которых нет ничего человеческого. Только животное желание власти и боли. — Ну что, сучонок, — бормочет он, опускаясь на колени. — Поиграем? Он грубо хватает Антона за волосы, запрокидывая голову. Потом начинает возиться с ремнем, а затем тянет руки к его штанам. — Сними их сам, или я тебе их порву. Антона трясет. Не от страха — от тошнотворной, всепоглощающей ненависти. — Рот склеил, умный? Не закричишь? — отчим усмехается, склоняясь к нему. Вонь перегара. — Молчи, тварь. Сейчас всё быстро будет. Но в этот момент срабатывает то, что накапливалось годами. Антон не помнит, как это произошло. Может быть, скотч ослаб от слюны и крови. Может быть, отчим был слишком пьян и плохо завязал узел. В момент, когда мерзкие пальцы коснулись его кожи, Антон дернулся с силой отчаяния. Рука выскользнула из петли. Он не думал. Он просто вскочил, сорвал со рта липкую ленту, ободрав кожу, и схватил со стола тяжелую статуэтку — гипсового волка, который остался еще от настоящего отца. Отчим не успел даже привстать. — Сука, сдохни! — этот крик вырвал из горла Антона всю боль, все унижения, все немые ночи. Удар. Глухой, мокрый. Отчим смотрит на него мутными глазами, полными непонимания. Он был синим от пьянства, а теперь становится бледным, мертвенно-бледным. Он валится на бок, задевая головой ножку стола. Тишина. Звенящая, страшная. В этот момент входная дверь открывается. Уставшая, ничего не подозревающая мама заходит в квартиру. Она видит мужа, лежащего в луже крови на кухне, и сына, стоящего над ним с окровавленной статуэткой в дрожащих руках. — Антон... — шепчет она, прижимая руки ко рту. Антон смотрит на неё пустыми глазами. В его взгляде нет сожаления. Только пустота и странное, омерзительное спокойствие. — Мам, — говорит он севшим голосом. — Всё. Он больше никогда... Он замолкает. В квартире слышно только их тяжелое дыхание. А где-то сверху, из-за потолка, доносится приглушенный, счастливый детский смех и лай щенка. Кто-то там, в своей уютной квартире, играет в «Тундру», не подозревая, что внизу, у них под ногами, только что закончилась одна жизнь и навсегда сломалась другая. Мама медленно оседает на пол. Антон бросает статуэтку. Звук падения тяжелого гипса эхом разносится по всей лестничной клетке. Он наконец-то свободен. Но эта свобода пахнет кровью и страхом.

***

На следующее утро Арсений Попов проснулся от того, что его мама не заходила будить. Он вышел в коридор и увидел родителей, которые о чем-то взволнованно шептались, глядя в окно. — Что случилось? — спросил он, протирая глаза. Мама повернулась к нему. Её лицо было бледным. — Сынок, там, внизу... полиция. — А что там? Отец тяжело вздохнул, накидывая пиджак. — Соседи. Тот мужчина... его убили. Кажется, жена с сыном. Арсений подошел к окну. Внизу мигали синие огни машин. Из подъезда выводили рыжую женщину, которая беззвучно плакала, а следом двое полицейских вели парня, немного постарше его самого. Парень был в одной футболке, весь в каких-то темных пятнах, и смотрел прямо перед собой немигающим взглядом. Их взгляды встретились. На секунду. Антон Шастун посмотрел на ухоженного мальчика в дорогой пижаме, стоящего в окне светлой квартиры, и усмехнулся. Эта усмешка была не злой. Она была горькой и очень взрослой. Арсений отшатнулся от окна. Сердце колотилось. В ту же секунду из-за стены, где вчера были крики, теперь доносилась только тишина. А в ушах у него навязчиво, как заевшая пластинка, зазвучали слова: «Но мешают спать мне ночью крики за соседской стенкой...» Впервые эти строчки обрели настоящий, чудовищный вес. Он посмотрел на сахарницу, стоящую на кухонном столе. Белая, легкая пудра показалась ему пеплом. Мир за соседней стенкой рухнул, и от этого рухнула и иллюзия его собственной безмятежности.