Приступ киберпсихоза: Эхо

Песня на финальных титрах продолжает тихонько бренчать в её радио-порту, а она тянется на одеяле, зажмурившись от горячего солнечного света из окна, купается в запахах бензина, нагретой пластмассы и чипсов. Хорошо… Ей хорошо. Она только что спасла целую деревню от вампиров — приятно быть героем! Приятно быть. — Пау, есть будешь? — зовет её Вай. Она отключается от Сети, пообещав друзьям скоро вернуться. Друзья — куски кода и не больше, она в курсе, но тусит с ними так долго, что поневоле привязалась. Одну из дома её не отпускают, и, пока Вай работала, она вместо реальных улиц ходила по виртуальным, в играх. Летала на крылатой лошади, ныряла за пиратскими сокровищами, собирала волшебные кристаллы в городе с золочеными башенками, сходила на свидание в розовом мимимишном кафе, где запрограммированный парень восхищался её глазами. В «Gun for hire» она перестреляла гору зомби и с удивлением обнаружила себя в топе самых метких за год. Это было как найти в собственном теле припрятанный подарок: вау, это теперь моё!.. Может, в детстве она уже играла в эту игру, поэтому так метко стреляет? Надо будет спросить Вай. Когда игры надоедали, она смотрела брейндансы. Их Вай притащила ей целую гору: прыжок с парашютом, купание с рыбками, рок-концерт, путешествия по всем возможным красивостям в мире… Как будто они клеили постеры на пустые стенки у неё в голове. Раньше там были только «мы жили в Найт Сити — взрыв — Вандера и парней убило, тебе отшибло память — и вот мы тут». А теперь на этих голых стенах висят фотки прыжка с парашютом, и рыбок, и рок-звезд… Их квартира такая же, как она сама: кусочек их личной пустоты, и не жизнь, а только они с Вай решают, чем его заполнить. Перекрашивают кухонные шкафы в малиновый и зеленый, развешивают столько фотографий и постеров, что стен не хватает, и кругом — гирлянды бумажных цветов и журавликов вперемежку с лампочками, пахучие свечки, разноцветные тарелки, и музыка не затыкается, пока сосед слева не начинает колотить по стене. Этот сосед однажды наорал на неё, когда они столкнулись на лестнице, и это было так неожиданно, что она разревелась. А Вай потом, через слово спотыкаясь там, где явно хотела ругнуться, пообещала ему врезать. В брейндансах и играх никто не ругается, и Вай тоже носится с ней, как с новеньким хромом— только бы не накосячить, не поцарапать ей мозги неправильным словом! Но когда кондей в очередной раз взял и сдох, у Вай всё-таки вырвалось неизбежное «блядь!», и она радостно повторяла это, пока сестра смеялась и зажимала уши с протестующим «Прекрати!». Приятно быть веселой. Приятно быть! Но в кухне всё приятное заканчивается, потому что «Кейт» тоже здесь. — Я принесла пиццу, — говорит та осторожно. Она молча садится и макает палец в соус, их с Вай собственный, не принесенный Кейтлин. Но дурацкая пицца пахнет вкусно, и в конце концов она берет себе кусок и заявляет: — Я съем у себя? Хочу вирт досмотреть. Вай явно с облегчением кивает, и она уходит, но замирает в коридоре и прислушивается. Конечно, они говорят про неё: — … нельзя кормить её сплошными брейндансами, — умничает Кейтлин, — она ведь не сможет только в них и жить. — Знаю. Но это хоть не опасно… И ей не скучно сидеть дома одной. Меня же вечно нет… Как будто Вай обязана перед ней оправдываться! Заново разозлившись, она пихает недоеденную пиццу в мусорку и цепляет на голову обруч для брейнов, наугад вытаскивает из коробки парочку еще не виденных чипов и плюхается на кровать. Плещется в сияющей прозрачно-голубой воде, а потом круто паркурит по крышам Найт Сити, а потом… А… Она не кричит, это запись, но запись уже выключили, обруч для брейнов уже сдернули с её головы, но она всё равно видит это, и слышит, и… — Зачем ты смотрела? — яростно спрашивает Вай. — Почему сразу не отключилась?! Она сама не знает, мотает головой, корчится, как пакетик чипсов в огне. Наверное, она растерялась, думала, это какая-то игра, для затравки, а потом те двое пойдут нырять с дельфинами или пускать фейерверки, как в других брейнах, но фонтаном там били не вода и искры, а кровь. Хочется отмыть мозг от увиденного, сунуть душу под душ и прополоскать, чтобы затряслась от скрипуче-чистого холода. Вай отбирает у неё обруч для брейнов и идет советоваться с Кейтлин. Как всегда. Чуть что случится — сразу первым делом Кейтлин. Спросить её, рассказать ей… Иногда она буквально читает это у Вай на лице: когда они смотрят кино или едят что-нибудь вкусное, и тут вдруг — эта отключившаяся от реальности улыбка: «Посмотреть это с Кейт», «угостить этим Кейт»… Ей велено сидеть в своей комнате, но что тут делать-то, вспоминать увиденное в том кошмарном брейндансе? Вместо этого она крадется к соседней двери, слушает голоса: — …черный вирт с каким-то убийством, я не знаю, откуда это взялось! — Ты смотрела? — Попыталась. Там… Не надо, Кейт, это правда кошмар! Она раздраженно уходит обратно к себе. На неё Вай наорала, а с «Кейт» конечно надо сладенько, «ах-ах-ах, там страшно, не смотри!»… Но она не успевает толком позлиться — Вай возвращается и тащит её к доку проверять, не цепанули ли они от того жуткого вирта какой-нибудь вирус. Вируса нет, и это как-то… жаль. Ей хочется, чтобы из неё что-то удалили, подцепили острым пинцетом и выдернули то, что она увидела. Хуже, чем увидела. Пережитые в брейндансе эмоции плещутся у неё в крови, как зараза. Как слюна оборотня, в одной игре был такой квест. Теперь она тоже зверь. Поэтому она не отключилась от брейнданса — потому что там было приятно. Тот, кто мучил ту женщину, наслаждался. И она тоже. Нет, неправда. Кейтлин же сказала, что брейндансы — не настоящий опыт, поэтому нельзя себя кормить только ими, нужен собственный опыт, реакция своих собственных нервов! Это не она наслаждалась тем ужасом, ей просто не дали выбора не наслаждаться! На секунду она с благодарностью хватается за услышанное от «Кейт», а потом вспоминает, как Вай с ней закрылась для серьезного разговора, а ей велела сидеть в комнате, как бессмысленному ребенку... Чтобы отвлечься, она запускает старую игру, идет собирать дурацкие синие кристаллы, просто чтобы чем-то заняться… — Что с тобой? Этот болванчик никогда раньше с ней не заговаривал, просто ваял из кучи гаек что-то в глубине мастерской. Но сейчас он смотрит на неё и явно ждет ответа. Почему-то её это бесит, и чтобы сломать этот наглый кусок кода, она стукает его правдой: — Я видела, как одну девушку пытали. Я её пытала, и я была ей… Игра никак не могла подготовиться к такому разговору, но болванчик отвечает: — Это был брейнданс? Она шарит по ящикам и сундукам в мастерской, собирая полезный лут, кивает. Болванчик смотрит на неё так долго, что она уже думает, игра зависла. Потом бормочет: — Херовое дело… Тут до неё вдруг доходит, что она играет в «Меч и магию», тут не должны знать, что такое брейнданс. И что такое «херовый»… Такое слово могут знать в магически-четырнадцатом веке?.. — Ты кто? — спрашивает она, схватившись за арбалет. Персонаж улыбается и повторяет то, что уже говорил, когда она только вошла в мастерскую: — Я ученик мастера. Он на ярмарке, оставил меня за главного в лавке. — Откуда ты знаешь про брейнданс? Он корчит грустную мину: — С этим помочь не смогу. — Да не надо мне помогать, откуда ты знаешь про… — С этим помочь не смогу. И дальше он только гоняет по кругу свой заскриптованный ответ. Она раздраженно переключает игру и закидывает гранатами нескольких медленных неумех в сетевой стрелялке. Цифровое кровавое месиво смотрится до смешного слишком кровавым. Кровь так не течет, она знает. Теперь знает. Мысли идут к увиденному в том брейндансе. Кровь, рваная ночнушка, ссадины на груди, ободок с кошачьими ушками в слипшихся волосах… Она только смотрела на это, но оказывается, ярче зрения были другие чувства. Яростное торжество, одно сплошное «Да!» до тошноты. «Да, я могу, я могу всё! Да, да, да!». И сквозь это — как острой тонкой проволокой сквозь тело: «Нет…». Не надо, нет… Она выключает стрелялку, запускает какой-то полудетский симулятор верховой езды и просто сидит в траве на цифровом поле, пялится на закат, пока табун её коллекционных лошадей мирно пасется рядом. Оказывается, она так и заснула, не отключившись от Сети, и с воплем дергается, когда её трогают за плечо и собственное сидящее в траве и закате тело осыпается с неё, как песок: Вай отключила её от игры. — Ты как? — спрашивает сестра, напряженно хмурясь, и ясно, что она хочет услышать. — Нормально, — это даже не вранье, она правда хочет сказать это Вай, выполнить квест по стиранию с её лица этой вечной тревоги. — Мы ужинать будем? Но есть не хочется. Она вяло ковыряет свой салат, заставляет себя проглотить хоть немного, пока Вай с таким же трудом жует свой, запивая его энергетиком. Экран её телефона на столе рядом беззвучно вспыхивает, и она тут же хватает его, читает какое-то сообщение. На лбу у неё однозначно написано: «Поговорить с Кейт»… Пф-ф-ф. Судя по лицу, прочитанное сестре не понравилось. Интересно, что там… Будь у неё кибердека, можно было бы ломануть телефон или осторожненько подцепиться к «Кироши» Вай и посмотреть её глазами, что там такое… Но все импланты отключены. Они у неё есть, она знает: сто раз разглядывала себя в зеркале в ванной, водя пальцами по еле заметным серебристым линиям там, где синтокожа прикрывает что-то неведомое у неё внутри, и потом рылась в Сети и пыталась установить, от какого хрома могут остаться такие отпечатки. Но ничего точно нельзя было узнать, внутри неё может сидеть что угодно. Руки гориллы или те жуткие лезвия из рекламы, сто вариантов всяких кибер-костей… Она точно установила только одно — волосы у неё от «Дайналар». Только они делают синтопряди с таким количеством управляемых цветов. Такая грива, как у неё, стоит как звездолёт. — Ну, вот поэтому мы теперь и бедные, — со смешком сказала Вай, когда она её спросила, и потрепала её по радужно переливающейся голове. Кто-то нехило раскошелился на неё. Кто? Вандер? Майло? Клаггор? Вай рассказала ей про них, говорила так взахлеб, что не хватило воздуха, и даже разревелась, и это почему-то сказало больше слов. Она тоже тогда разревелась, с сестрой вместе, и очень старалась тоже любить их вот так, но знала: не получается. Они были как персонажи в какой-нибудь игре: классные, прямо как живые, и она знала, кто они в её жизни по сюжету, но только знала, не чувствовала. И если в того рыжего эльфа из десятых «Врат Балдура» она прямо влюбилась (ей даже снилось пару раз всякое неприличное про него), то собственный отец и братья были ей как будто… никем. И ей было стыдно за это. Вай она ведь тоже не помнит, но любит её. Не потому, что на ней наклейка со словом «сестра», а потому что она знает, какая пицца ей больше всего нравится, потому что они вместе смеялись над очередной частью «Бушидо», вместе сидели на крыше их высотки и смотрели на звезды… Ей шестнадцать, Вай так сказала. Иногда это число вдруг проламывало землю у неё под ногами, и она смотрела туда, как в пропасть: целых шестнадцать незнакомых лет, и она не знает, что живет там, в этой темноте, есть там что-то или ей просто кажется, как кажутся монстры под кроватью? — Кейт зайдет ненадолго, — говорит Вай, вернув телефон на стол и поймав её взгляд. — Просит помочь с одним делом. Она пожимает плечами — мол, окей, что ж я, спорить буду… Но вообще ей хочется поспорить. Хочется завыть и разреветься, выплакать увиденное в том мерзком брейне, и чтобы Вай сказала ей, что она нормальная, с ней все в порядке, эта чужая кровавая радость не сидит в ней, как глист!.. Но главное — «Помочь Кейт», конечно!.. Она идет в свою комнату, грохнув дверью, и валится на кровать. Листает на планшете какую-то книгу, но мозги выблевывают всё, что она пытается в них запихнуть. В соседней комнате странно тихо, как будто «Кейт» пришла не поговорить о делах. Что они там, целуются вовсю? Или трахаются. Это слово она услышала разок на улице и спросила Вай, что это значит, и Вай покраснела ярче своих волос и взмолилась, чтобы они об этом поговорили дома, а дома она, спотыкаясь через слово, попыталась объяснить ей про «бывает, что тебе кто-то нравится, и тебе хочется его… ну… трогать… и…». В конце концов у неё сложилось впечатление, что она за полчаса в Сети разобралась в этом деле лучше, чем сестра на практике. Она хихикает, вспомнив тот разговор. Эта тема вообще смешная и как будто бы игра: она сидит в своем теле, как в виртуальном персонаже, и ей самой смешно, а этот персонаж чувствует какие-то совсем другие штуки… Она решила, ей пока больше хочется, чтобы это было смешно. То, как на этом все кругом помешаны, уж точно смешно! Но «трахаться» было слишком тупым словом, и, покопавшись в электронном словаре (он был единственным, что стреноженный родительским контролем поисковик смог ей выдать), она решила, что будет говорить «миловаться». Это забавное слово. Дома Вай со своей «Кейт» такое не делает, всегда уходит куда-то на чужую территорию и возвращается невменяемо добрая и всем довольная, пропахшая базиликово-химозными запахами чужой еды и духов, и это бесит и… и мучает: что без Кейтлин она бы такой не была, что всё, что есть у них тут, дома — всё недостаточно хорошо. Сама не зная зачем, она встаёт и тихо открывает свою дверь, прислушивается. — …не обязана в это лезть, ты даже не коп! — Но я им была! Я вот с этим хотела бороться. Они о том брейне. Втихаря от неё, как будто не она этот брейн смотрела, как будто не у неё в голове теперь засела эта…эти… Да лучше бы они миловались! — Кейт, нахер это. Не надо, пожалуйста! Она крутит это в голове, как сверкающий камешек. Нахер, нахер, нахер. Уродливое слово, но в нем блестит красивое. Любовь. Вай боится её потерять… Сквозь приоткрытую дверь видно, что Кейтлин кусает губы, смотрит в сторону. Потом говорит: — Там могла быть любая из нас. — И теперь в сторону смотрит уже Вай. — Если бы не повезло нам, а не ей. Как благородно! Она сама не знает, думает это с издевкой или всерьез. Как будто по-всякому разом. Такое мог бы сказать персонаж в одной из её игр, и это было бы круто. Но это говорит Кейтлин, и это бесит. Она не хочет считать Кейтлин крутой. Вай глубоко вздыхает и спрашивает: — Что ты хочешь сделать? А Кейтлин только дай повод побряцать своими достижениями, как пафосными рыцарскими доспехами: — Я рискнула залезть в базу полиции со своим старым паролем, узнала про жертву. Селеста Кайл, пропала месяц назад, об исчезновении сообщила подруга. Я нашла ее профиль в Сети, она там звала себя «Кошечкой». И якобы работала в кукольных домах. Её могли похитить прямо с работы, конечно, но все-таки кукольные дома вроде «Облаков» — серьезный бизнес, и клиенты там с деньгами, вряд ли кто-то из них приторговывал бы снафф-брейнами в перерывах между советами директоров… Смешок Вай звучит приятно презрительно: — Не думай, что все корпораты — милашки, если твои предки такие. — Я не дура! — Дура именно так бы и сказала. — Я знаю, что с людьми делают деньги, я имела в виду, что какой-нибудь Ёринобу Арасака вряд ли вытворял бы такое собственными руками. У них должна быть студия. Логово. Люди. Кто-то находит и доставляет жертв, кто-то записывает и монтирует… Селеста продавала себя. За дорого, но это не важно. Я помню, за один месяц у нас в отделе было полсотни заявлений об исчезновении, и тридцать пропавших зарабатывали проституцией. — И что? — Можно попробовать… половить на живца. — Очень долгая пауза, и договаривает Кейтлин как будто виновато: — Я не знаю, как и где их искать. Пусть они сами меня найдут, и… — И выпотрошат на камеру? — перебивает Вай. Кейтлин отвечает со стервозным спокойствием: — И захотят выпотрошить меня на камеру. Выйдут на контакт. И тогда мы сможем отследить их базу, узнаем хотя бы, кто они. Сможем что-то сделать. Вай нервно постукивает по полу левой ногой — как всегда, когда приходится злиться молча. — Ты хочешь изобразить из себя проститутку? — спрашивает она. — Куклу. Если Селеста правда была куклой, у неё должны были быть дорогие импланты и кукольный чип. Для таких брейндансов это явно бы... пригодилось. Я думаю, эти маньяки были бы не против заполучить еще одну такую игрушку. Я создам профиль в даркнете, дам им понять, что я легкая добыча, и… Вай с грохотом встает и толкает в сторону свой стул. — Сука, Кейт, да скажи уже, что просто хочешь сдохнуть! Молчание после этого звенит, как в ушах после удара. Потом Вай выдыхает: — Прости. — Ты каждый день рискуешь на своих заказах, — говорит Кейтлин. — Чем это хуже, чем очередное дело от фиксера? Вай молчит. Кейтлин подходит и берет её за руку, что-то слишком тихо говорит. Слов не разобрать, и она смотрит на их руки, на то, как Вай держит эти холодные влажные пальцы (она понятия не имела, какие у Кейтлин руки, но ей казалось, что вот такие) как будто там внутри не кости с жилами из медицинского атласа в игре про докторов, а что-то невиданное и драгоценное. Она возвращается в свою комнату, по-новому обиженная и злая, затыкает свои мысли VR-чипом и идет дальше бродить по полному чудовищ дворцу вместе с тем рыжим эльфом, на которого у неё выходит смотреть так же, как у сестры на её «Кейт». Выполняет пару игровых заданий, а потом прямо посреди битвы игра вдруг ловит глюк и их всех крошат в капусту, пока эльф просто стоит и ни на что не реагирует. Ей чуть башку не оттяпали, когда он наконец включается и помогает ей прикончить босса оборотней, протягивает ей руку, помогая встать. И говорит: — Паудер? До неё не сразу доходит, что не так, она путается в нейронных переплетениях себя самой и себя игровой, и… Нет, она же не Паудер, она Пафф Синелист, и чертов эльф ниоткуда не может знать её настоящее имя! Селеста, в сети она звала себя Кошечкой... Она в ужасе сдергивает обруч и тычет трясущимся пальцем в экран, выключая игру. Что это было? В том брейне все-таки был вирус? Те маньяки знают, что она его видела? Знают про неё?.. Блядь. Сто тысяч миллионов раз!