Принцессы и полицейские

Сон Каён подрастает семилетней бетой. Она бойкая, умная девочка, способная постоять за себя — но все еще бета, а значит, она почти не чует этого запаха, пыльное дерево и дым, от полицейской формы своего отчима. Это запах уставшего альфы, все еще перебирающего в мыслях фотографии, документы: от человеческих трупов до украденных ящиков кимчи. А еще Инхо подозревает — ей просто все равно; и заставлять его, сорокалетнего полицейского, становиться на экране послушным псом неустановленной породы, компаньоном принцессы в ханбоке, ей просто весело. Джойстик из дешевой пластмассы скользит в неумелых руках. От такого же дешевого телевизора — дергает в глазах, будто свежим порезом. Да, решает Инхо; лохматый пес устало плетется за принцессой, перепрыгивающей овраги. Ей просто весело. А еще ей стоит купить новую приставку: если она хорошо сдаст экзамены. И новую игру, желательно. Инхо не против этой, по крайней мере, здесь нереалистичные копы не расстреливали орды зомби, заставляя цокать языком, но он устал быть псом — не только на работе. — Твой омма сказал, — заговаривает спокойным голосом Инхо, когда они переходят в следующую локацию: Каён рядом вся подбирается, бросает жевать губу; в болотистом лесу много головоломок, не под силу даже умной бете семи лет, — на днях ты ударила одноклассницу. Объяснишься, маленькая госпожа? Он мало понял из слов Кихуна. Как и всегда, ее омма отличался удивительной для своего возраста и статуса рожавшей омеги безалаберностью: «все хорошо, Инхо-я, главное, что они не занесли это в характеристику». «Вспомни себя в ее возрасте, разве ты никому не клацал в школе?» — тогда Инхо в десятый раз за день пожалел, что согласился на командировку в Пусан. Ему отлично представлялись лица учителя и чужих родителей, забавно-вытянутые, как утюги. «Принцесса» под боком дует губы: — Просто надоела, — кнопка прыжка вновь вдавливается под ее ноготком, еще и с таким усилием, словно тоже в чем-то виновата. — Болтает ерунду. Это ты меня этому научил, аджощи! Что плохого? — Ты ударила ее в лоб? — Инхо округляет глаза, откладывает джойстик. Пес на экране осуждающе замирает возле грязно-серого рваного подола. — Каён, так нельзя. Даже ладонью. — Она сказала, что дети от мужчин-омег — неправильные. Что я, что омма, мы оба — неправильные! — она берет долгую паузу, и в этот момент Инхо кажется, что он слышит даже шорох теплой весенней тьмы за окном. — Говорю же… надоела… Принцесса ступает дальше одна. Камера следует за длинной темной косой, оставляя треугольного от плохой графики компаньона где-то за кадром, но принцесса слоняется без дела, кружит на месте в чаще и не подходит к головоломкам, пока Инхо не вынимает из детских пальчиков управление. Глаза у Каён большие, немного оленьи: в Кихуна. Два темных блюдца блестят от намека на слезы. От этого зрелища вздох выходит болезненным, и Инхо открывает рот спустя будто бы вечность: — Тебе очень повезло с твоим оммой, — но выталкивать слова на удивление легко. — Он самый лучший человек, которого я встречал в своей жизни, а встречал я очень, очень многих. Знаешь, почему он такой хороший? Лучший омега, мать, механик, водитель и повар. Ну, Каён, не плачь. — Потому что… он не бьет людей? — девочка трет глаза и нос желтым рукавом. Наверное, впервые за день Инхо улыбается; Каён умна еще и потому, что может отличить семейную улыбку от той циничной ухмылки, над которой потешались его коллеги — они считали Хвана Инхо чем-то вроде чудовища, странная жестокость за фасадом спокойствия. Но улыбки для почти-что-дочери и мусора: воров, убийц, мошенников, бандитов, насильников в наручниках — не одно и то же. Каён не боится его зубов: и обнимает, совсем как отца. — Простите, — шмыгает она, заколка-уточка колет в щеку. — Я больше не буду. Фасад спокойствия Инхо — делать вид, что он согласен с философией Кихуна, и совсем не он же, оказавшись в возрасте Каён, сломал бы другому альфе руку. Но Инхо не помнит своих одноклассников, и ломал ли он им руки — все до рождения Джунхо сохранилось сплошной черной пустотой; к лучшему, наверное. Его «дочь» — бета. И ей совсем не нужны проблемы с школьным насилием при поступлении в университет: сейчас другое время. — Потом она поймет, что была не права, и ей станет стыдно. А пока не слушай ее. Стыд — это наказание еще хуже, чем побои. Прорюмзав в золотистый бейдж «капитан полиции Хван Инхо» еще пару минут, Каён успокаивается — даже сама выключает приставку, телевизор, бросает взгляд на часы и с милым внезапным «сейчас!» бросается к портфелю. Кихун задерживается на работе: СМС «прикду поже, глупые прлбки и такойже клиент» пришлось прочитать четырежды, чтобы разобрать. Каждый вечер Каён хвасталась своими оценками, а баллы за тесты, особенно по литературе и почему-то математике, ползли вверх — но все это оставалось привилегией Кихуна, а Инхо доставались, в лучшем случае, его гордые, восхищенные рассказы. Так что: Инхо не сразу соображает, что от него ждут Каён и мультяшный ярко-желтый жираф на обложке. Он пялится, несколько секунд или минуту. Вид детской тетради в своих пальцах, мозолистых и дрожащих, кажется отчего-то нелепым. — Это мое сочинение. Учительница сказала, я лучшая в классе, — смущенно поясняет Каён. — Прочти, если хочешь. Я умываться! — Стой, но ужин… Самая маленькая зубная щетка в их ванной — тоже желтая, жирафо-цыплячьего оттенка. Желтое и полотенце, которым Инхо елозит ей по лицу, смывая остатки детского мыла; Каён отплевывается от ворсинок, фырчит о своей взрослости, но хихикает и не пытается сбежать. Смутная догадка: кое-что она взяла и от той альфы, что зачала ее. Но мысли о Кан Ынджи Инхо не любит, всегда горькие, как травяное лекарство. Аппа встречалась с Каён каждые среду, пятницу и субботу: бет куда чаще оставляли с родителя-омегами, но даже так, Кихун сохранил опеку над дочерью лишь чудом. Инхо, в свою очередь, гадал, сколько недель ему понадобится, чтобы она назвала его — хотя бы — «новым аппой». Сколько сред, пятниц и суббот ему надо пережить, глотая желчь уязвленной гордости? На улице, заливая переулки чернотой, расползается вечер четверга, почти ночь: без двадцати десять; он был бы плохим альфой, если бы не переживал о безопасности омеги в такой час. Как раз вовремя, когда они заканчивают умываться, а Инхо назойливо размышляет о пистолете в машине, хлопает входная дверь: — Инхо-я, Каён-а! — девочка вылетает в дверной проем. Ну, конечно, — надеюсь, вы еще не ужинали: я принес курочку и токпокки в остро-сырном соусе! Пистолет. Еще теплый рис в рисоварке. Кимчиччигэ с тунцом; Инхо порезал палец, вскрывая консерву, и чуть не опрокинул на себя горячий бульон три часа назад. Но, в принципе, с рисом ничего не станет за ночь, а суп можно убрать в холодильник, пусть только остынет — в коридоре перед ним разворачивается чудесная картина: Каён жмется к животу оммы, а Кихун, поудобнее перехватив пакет с контейнером, весь в теплом конденсате, треплет дочь за щеку. В груди за ребрами тяжело извивается — «что-то не так». Инхо принюхивается, хмуря брови. От Кихуна тянет улицей, ванильным машинным ароматизатором и… Должно быть, это соус: странная, незнакомая сладость в его запахе мелькает и пропадает, будто змеиный хвост в зарослях. Кихун улыбается ему одними губами. Каён у него поздний ребенок, он родил в тридцать семь, и морщинки придают оленьим глазам еще более капитулирующий вид. Только что руки не вскидывает. Как при задержании. — Прости, — говорит Кихун, и Инхо дергает плечом, мол, «забыли», забирает заставившие понервничать токпокки. — Поужинаем все вместе? — Каён уже почистила зубы. — Я не против! Токпокки вкусные, — от оммы она так и не отходит. Маленькая прилипала. Наверное, Джунхо в своих безобидных смешках был прав: «хён, ты будешь готов простить Кихуну и малышке все что угодно, как только станешь считать их семьей» — тем более, токпокки оказываются и впрямь… неплохими. Ровно в десять они садятся за стол. Каён набивает щеки курицей и жирными красными ттоками: возможно, больше из радости, чем из настоящего голода. Инхо быстро замечает, что Кихун ест неохотно, понемногу, и куда больше говорит о рабочем дне. Раньше это не останавливало: его омега — давний любитель поболтать с набитым ртом на кухне и в спальне, делая минет. Вкус перца со сливочно-сырной ноткой растекается на языке, но он совсем не похож на тот, что как уверен Инхо, останется, лизни он заманчивую шею Кихуна с новой меткой. После, ему достается мыть посуду. Все-таки жуткие сказки о железных быках-чудовищах, что пожирают сны, Каён все еще предпочитает читать с оммой. Длинный день кончается: последние два часа, по личным ощущениям Инхо, заняли девяносто его процентов. В их спальне — темно, тепло; ладони знакомым образом находят талию Кихуна, и тот вдыхает носом, стоит лишь поцеловать побагровевший со временем след зубов. — Инхо… — всхлипывает омега. Его бедра давно дрожат. Инхо нащупывает между, скользя за край затасканных джинс, под белье. В груди колотится, будто бежал за преступником аж до окраин — и собственный член затвердевает, набухая кровью, потому что Кихун очаровательно-податлив, словно тягучее тесто для ттока, если доверяет. Сам притирается ягодицами. Сам тянет себя за воротник футболки — в этот момент как-то стыдливо просит-зовет: — Душ. Язык Инхо танцует на челюсти. Настойчиво, как скальпель хирурга, и невесомо, словно тихие шаги бабочки. — Душ, — повторяет он, зацепляя пуговицы форменного кителя, только сейчас приходит в голову, что дома, возможно, стоило бы давно переодеться. Но уже плевать, — ты всегда ходишь утром. Сходишь завтра, если тебе не принципиально. — А ты проголодался в своем участке, да? Легко соскальзывает с плеч футболка, легко ложится ладонь Инхо на грудь. Пальцы сжимают кругловатые мышцы, ведь он думал об этом весь день. Сбоку от кровати стоит старый деревянный комод с зеркалом, доставшийся им еще от О Мальсун; Инхо надеется, Кихун видит там себя. Как краснеют, темнеют его соски, рот и мелькающий по губам язык. Он бы отдал за это зрелище многое, но пока отдает себя. Даже трахая омегу, заполняя собой его тело, горячий мокрый мир и мысли, Инхо, как альфа, никогда не мог избавиться от чувства, сродни чувствам пленника. Возможно, что-то такое переживали только их предки, покоренные иноземными захватчиками после боя. Или рабы. Кихун почти командует: — На кровать… — и кто такой Хван Инхо, всего лишь отчим Сон Каён, капитан полиции, еще даже не муж, чтобы не подчиниться? Они сдирают друг с друга штаны, белье, чтобы проникнуть глубже — внутрь рамок плоти, кожи и костей. Об истинной, первобытной связи альфы и омеги люди писали всю свою историю. Ее воспевали древнегреческие и китайские поэты, пели даже исландские скальды где-то на севере Европы; за прошедшие тысячелетия ничего не изменилось. От густой сладости Инхо тяжело дышать. Узел у основания члена разбух и пульсирует: неприличное зрелище. Кихун лежит внизу, разведя ноги, нетерпеливо ждет, пока согреется на пальцах смазка; а потом поджимает в странном жесте губы. Несколько мгновений кажется — собирается что-то сказать. Инхо думает о плохом, второй рукой лаская изнанку бедра, будто пытается успокоить животное: — Кихун? — голос дрожит. — Что-то не так? — Нет-нет, просто… Я не знаю. Сглатывают вязкую слюну они одновременно. В одно мгновение Инхо склоняется поцеловать его, в губы, ключицу или грудь: так будет правильно. Сладость возбуждения сдается кислому, гнилостно-цитрусовому страху. В следующее — Инхо отталкивают. Он неуклюже падает на задницу. Взлохмаченная челка липнет ко лбу в испарине. Кихун вскакивает, чуть поскальзываясь: благо, дверь ванной следующая в коридоре после спальной, и там его тошнит — Инхо в этот момент с глупым видом, весьма по-отечески размышляет: лишь бы не проснулась Каён. Что ж, этого еще не хватало. Несмотря на колючий холод в животе и дрожь рук, он приносит в ванную стакан воды с лимонным соком. Еще — таблетки от желудка. Салфетки. Из одежды на Инхо лишь трусы, Кихун же и вовсе мучается со спазмами голым, так что он предусмотрительно закрывает от Каён дверь. Все еще пахнет персиковым детским мылом. Тусклый верхний свет подчеркивает все тени, каждую неровность, в их числе — впалый шрам над лобком: Кихун сидит на коленях, сгорбившись, и почему-то… плачет. Душу Инхо разрывает. Метафорического пленника-раба истязают острыми ножами, четвертуют, заживо снимают кожу и ошпаривают страхом, словно раскаленным добела кипятком. Однако он находит в себе остатки спокойствия, чтобы сесть сзади и спросить: — Я знаю, что что-то случилось. — руки обвивают торс Кихуна, — С начала этого вечера знал. Что такое, джагия? Все тело прошивает ледяными осколками. Тем не менее, кажется, горячее его груди, чужих лопаток сейчас — только спящая лава в жерле далекой Пэктусан. И то, Инхо не уверен. Целомудренно целует за ухом. — Инхо-я… — раздается прерванный судорогой вздох. — Мне кажется, у нас будет еще один ребенок. «У нас». «Еще один». Он никогда не думал, что однажды это будет так… невыносимо сложно. Впустить одно предложение в тщательно выверенную систему мира — система не пошатнулась, устояла карточным домиком под шквалом, на самом деле сделанным из камня, когда умерла его мать, вновь женился отец и ему сообщили: теперь у тебя есть брат. Новый член семьи. Инхо искусывает нижнюю губу. На самом деле, проходит всего секунд пять — не целые сутки, как ему кажется. Кихун шустро мотает головой, вытирает губы и частит: — Я не был уверен, я не знал сам, честно, думал, все из-за этой дурацкой работы, но сегодня утром мне так захотелось курочки и острого, сильнее всего, хотя я ем их уже каждый день. И у меня кружится голова. Я решил проверить, и оказалось… Рука Инхо невозмутимо-фальшиво протягивает забытый на раковине стакан. Салфетки. Не успевает подумать: беременным вообще можно лимоны? Кислоту? «У нас» и «еще один». Он все-таки целует омегу в горячечную мокрую щеку: как хотел с самого начала. Инхо улыбается в ответ, тоже — одними губами, ведь в отличие от дочери, у Кихуна были проблемы с расшифровкой улыбок. Твердый кафель колет им немолодые суставы. Помогает подняться на ноги, словно верный стражник — чосонской принцессе из заставки любимой игры Каён. Кихун как всегда отфыркивается. В этот раз, сквозь высыхающие слезы. И в этот раз Инхо обнимает его по-нормальному, и гладит ладонью по спине, как тоже — хотел. Сверху опять повторяют: — Прости. Я не знал сам. — Не извиняйся. — отвечает Инхо, вдыхая густую, наконец разобранную сладость с чужого плеча: жженный сахар, он напоминает дальгону из их далекого детства. Все всегда возвращается к детям. Интересно, спит ли Каён? — Еще один ребенок. Это самое важное.