Сон - Кицунэ

Мне снилась седая кицунэ-старуха. Она менялась на глазах: то становилась лисицей с тусклой, свалявшейся шерстью, то принимала облик получеловека-полулисы — с вытянутой мордой и человеческими руками. Вокруг гремела война. Солдаты, дым, земля, изрытая окопами. И среди этого хаоса медленно бродила она, собирая своё среди солдат.Но вместе с тем она забрала и впитала слишком много лишнего.Ненависть. Ярость. Безумие. Всё, чем была пропитана война. И словно лисица, заразившаяся бешенством, она стала носительницей этой заразы. Её движения дёргались, взгляд мутнел, пасть искажалась. Она уже не была простым духом — она стала одержимой злостью кицунэ. Вдруг её мутный, затянутый серой пеленой взгляд остановился на мне. Шерсть на загривке вздыбилась клочьями. Она оскалилась и зарычала — глухо, с хрипом, — и поволокла своё перекошенное тело ко мне.Лиса пошатывалась, почти падала — будто каждое движение причиняло ей боль, но остановиться она уже не могла. Я бросилась бежать. Земля под ногами была вязкой, сапоги скользили, дыхание сбивалось, но жуткая кицунэ не отставала. Она ковыляла, спотыкалась и всё же не отставала ни на шаг. Казалось, сколько бы я ни ускорялась, она сохраняла одно и то же расстояние. Она всегда была где-то за спиной — слишком близко. Я оступилась и упала в окоп. Холодная грязь сомкнулась вокруг ладоней.Пытаясь подняться, я нащупала в размокшей земле что-то твёрдое — старые, ржавые швейные ножницы, тяжёлые и масивные. Она уже спустилась ко мне. Седая, кривая, растрёпанная лисица-старуха в лохмотьях. Её волосы свисали спутанными космами, рот приоткрыт с тяжёлым дыханием. С сиплым ворчанием она потянулась ко мне — медленно, неуклюже... Когда её тень накрыла меня, я вскинула руку и изо всех сил воткнула ножницы ей в глаз. С трудом я выбралась из окопа, но она уже была рядом. На четырёх, полуобратившись в лисицу, она снова ползла ко мне — медленно, упорно. Я резко подскочила и ударила её ногой по рукам-лапам. Лапы зверя скользнули по размокшей земле, и она рухнула лицом вниз. Я тут же наступила ей на голову. Ножницы проткнули затылок — мягко, с гнилым хрустом, слишком легко, словно её череп был трухлявым и хрупким, готовым рассыпаться от любого давления. Она снова дёрнулась, и лицо старухи, запутавшееся в седых волосах-мочалках, вытянулось в лисью пасть. Зубы щёлкнули, вцепившись на мгновение в мою лодыжку. Я с силой выдернула ногу, чуть не потеряв равновесие. Седая кицунэ больше не шевелилась. Сорвав в панике свой сапог, я увидела: крови не было, а из раны уже пробивалась рыжая лисья шерсть.