Паразитка

Мистик Фоллс, 2002г.

      — Зак… — девочка шмыгнула носом, а любые попытки объяснить причину столь позднего звонка превращались в сложные, едва разборчивые словосочетания.       — Что произошло? Он снова ударил тебя?! Девочка резко замолчала. Эта тишина стала пугать, заставила мужчину подняться с кровати и опустить ноги на холодный паркет, как способ определить реальность всего происходящего. Он ещё пару раз в трубку что-то крикнул, а затем положил телефон рядом. Тишину нарушил громкий стук двери, ручка которой, со всей силой вошла в тонкое покрытие стены:       — Не надо, дядя Бен. Прошу тебя, — умоляла девочка.       — Кому ты звонила?! Отдай телефон! — кричал мужчина, выхватывая из маленьких ручек стационарный телефон. Бен Купер — немолодой мужчина с весьма скверным характером. Ранее он занимался собственным бизнесом: продавал строительные материалы. И это был довольно крупный проект, который позволял ему ни в чём себе не отказывать. А вместе с этим и пришло осознание, что деньги в этом мире решают многое. Бен буквально разбрасывался ими и считал, что имеет право на всё и всех. Через несколько лет он встретил женщину, по имени Аманда. Она была непростой, не из тех «пустышек», что за его деньги были готовы даже на самые мерзкие поступки. И это зацепило его. Он добивался её многие годы, пока она сама не сдалась. Точнее, принято считать, что в её ситуации — у неё не было выбора: мама больна, а денег на лекарства не было. Они вдвоем жили три года, пока не скончалась мама Аманды. А вместе с её смертью и испарилась причина быть рядом с Беном. Одним осенним вечером она просто уехала: ни записки, ни письма, ни ответов. Это, конечно же, ударила по самолюбию Купера и открыло в нём новую страсть к алкоголю. Всего за пару месяцев он лишился всего: любимой, бизнеса, денег и чувства собственного достоинства. Его жизнь больше не принадлежала ему. Всё изменилось, когда поздней ночью ему постучали в дверь. Перед собой он увидел трёх офицеров и маленькую девочку, лет восьми. Камелия Морвен — девочка, чья жизнь перевернулась в один вечер. Её родители — Ноа и Оливия Морвен, отправились в путешествие, которое стало последним. Самолёт разбился. Никто не выжил. Вот так, она лишилась единственного важного в своей детской жизни. Но страшнее было не осознание их смерти, а вынужденный переезд из Чикаго в совершенно другой штат, другой город, к другой семьи. Бен Купер, к сожалению, оказался единственным родственником по материнской линии. Судьба уже тогда намекала, что жизнь у Камелии будет паршивая. А Бен — запустил цепочку разочарований. Он не хотел меняться, да и смысла в этом не видел: для кого? Камелия жила в самом настоящем кошмаре. Только от него нельзя было скрыться под одеялом и Бен не растворялся в тумане, когда она плотно закрывала глаза. Постоянные конфликты, наказания, даже рукоприкладства — это стало уже чем-то привычным. Но сегодня всё было иначе. Бен схватил её за предплечье и силком потянул на себя. Она поддалась этому и буквально втиснулась в крепкие объятия. Мужчина стал трясти её за плечи:       — Дрянная девчонка, — вторил он. — Это всё из-за тебя. Какой позор получать звонки от директора, с намёком, что я плохо справляюсь со своими обязанностями. Может, это просто ты неблагодарная?       — Прости… прости меня, — хрипела она. Ком подкрался к горлу, становилось трудно дышать. А с каждым произнесённым его словом, обвинением — истерика накрывала с головой. И, казалось, что она выбралась на поверхность и может свободно дышать, как раздаётся очередной удар ладонью по её щеке. И снова, и снова, пока покрасневшая кожа не сменяется фиолетовым оттенком, а предыдущие раны на уголке губ трескаются, растекаясь рыжеватыми каплями.       — Моё терпение небезгранично, — продолжал Бен. — Мог бы попросить тебя пообещать, что ты не будешь больше доставлять мне проблемы, но ты это делаешь постоянно!       — Я правда буду стараться быть лучше, — хрипела она, хотя до сих пор не понимала, что значит быть лучше и чем она заслужила это всё.       — Такая же, как мать. Психически нестабильная соплячка. Камелия нашла в себе силы бороться, словно слова про маму зажгли в ней пламя. Она оттолкнула дядю от себя и, маневрируя под его внушительным размахом рук, пробралась к кладовой. Дверной замок щёлкнул.       — Камелия, можешь выходить. Всё нормально! — раздался спасительный, ровный и довольно спокойный мужской голос. Дверь в кладовую приоткрылась. Из маленькой комнатки, где едва помещались коробки со старыми вещами, пустые банки и бутылки, а также всякое барахло, что накопилось за все эти десять лет, — вылезла сперва худенькая ножка, а затем показалось и всё тело. Камелия, упираясь руками в стену, обошла тело своего дяди, что лежал лицом в пол и вообще никак не шевелился. Её серые глаза исследовали коридор и также округлялись, словно она впервые здесь оказалась. Стефан протянул ей две руки и слегка дёрнул пальцами, как бы с просьбой, чтобы она схватилась за них. Она осмотрела его. В области тонких губ остались ещё следы свежей крови, а сеточка под глазами ещё не успела скрыться под толщей кожи. Парень слегка склонил голову себе на плечо, стараясь вытереть следы неравного сражения о ткань футболки.       — Не бойся, я тебя не трону. Идём, я отведу тебя к Заку, — вторил он. Вот так, пансионат Сальваторе забрал к себе ещё одну приблудную, травмированную душу. Благодаря Стефану, его таланту к убеждению людей путём гипноза — меньше, чем за полгода, — Камелия сменила фамилию на Сальваторе. Она жила с Заком, иногда к ним приезжал Стефан, чтобы решить свои вампирские дела и очистить город от очередного нападения животного, в лице собственного брата — Деймона, но обычно это занимало всего день-два, а затем он возвращался в своей уютный мирок, где никто и ничто его не тревожит. Пожалуй, самый лучший день в году — это приезд Стефана. Где обычные вечера, когда Камелия просто сидела над учебниками, превращались в целые и живые представления, разговоры по душам на балконе с горячим шоколадом. Но иногда ей просто хватало его звонка или маленького сообщения. Так проходили дни, недели, даже месяца. Жизнь, казалось, стала налаживаться. Пока Камелия не стукнулась с подростковым периодом. А там уже за головы хватались все, кто мог.

***

Мистик Фоллс, 2006г.

Как и любой подросток, Камелия доставляла немало трудностей. Русые волосы Зака покрылись лёгкой сединой у корней, а морщинки становились всё чётче и чётче. Большую часть времени они проводили вдвоём и часто это заканчивалось драмой: с криками, театральными вздохами, хлопанием дверей и даже битой посудой.       — Не надо со мной разговаривать, как с проблемным ребёнком, — она устало сложила руки на груди. Зак ничего не ответил. Он лишь закинул в камин ещё парочку дров, перемешав их. Он был достаточно терпеливым мужчиной, но и никогда не имел дел с несовершеннолетними. Что уж там, «дел». Он в целом даже не имел представления, что такое быть родителем. А быть единственным безопасным островком для ребёнка, который испытывал стресс, подвергался насилию на физическом и эмоциональном уровне многие годы — оставалось для него чем-то непостижимым. Зак хотел быть не просто взрослым в её глазах, а стать другом, плечом, в которое можно выплакать все свои терзания, быть опорой.       — Ты и есть проблемный подросток, который не слушает то, что я пытаюсь ему донести.       — Почему ты не контролировал Стефана, когда он здесь был? — возмутилась она.       — Потому что он не ребёнок и несёт самостоятельную ответственность за свои действия. А я — твой опекун. Моя задача сделать всё, чтобы ты стала самостоятельной, выросла достойным человеком, ответственной. Пока что я в тебе этого не наблюдаю. Ты наказана, — она в возмущении стала губами хватать воздух.       — Может ещё пощёчину мне влепишь или пристегнёшь к батареи? — она не дождалась его ответа, просто ушла в свою комнату. С ней было нелегко, порой даже невыносимо. Зак списывал это на пережитые травмы: смерть родителей, переезд, насилие со стороны опекуна. Но он не мог упустить мысль о том, что её тревожит что-то большее. И ответ знали, кажется, все в городе, но только не он. У неё были ощутимые проблемы с контролем агрессии, она часто срывалась по пустякам, а затем надолго уходила в себя. Были проблемы с доверием: она никого близко не подпускала к себе. Но, пожалуй, единственным исключением был Стефан. Он мог даже не присутствовать лично, рядом с ней, но она знала, что он есть. Несмотря на разногласия, Зак тоже был для нее не чужим человеком. Она любила его, старалась пересилить себя и открыться чуть больше, пыталась вести себя более сдержано, потому что он не заслуживает быть грушей для битья или зеркалом собственных страхов. Камелия занималась с психологом. Это были два сеанса в неделю, но каждый из них казался отдельным кругом Ада. Ты должен открыться чужому человеку, излить душу и поделиться тем, что не можешь признать в себе самостоятельно. Была выработана целая стратегия терапии, где вместо разговоров — в руки выдавали альбом и карандаши. А дальше часовой разбор того, что изобразил на холсте. Для неё это была пустая трата времени и денег, а для Зака — последняя попытка помочь ей. Хотя чего он ожидал?       — Зак, я в школу! — крикнула она через весь коридор, на прощание покрутившись возле зеркала. — Буду поздно! В школе у неё была единственная подруга — Кэролайн Форбс. Они были разными, но почему-то понимали друг друга. Хотя в последнее время и она стала отдаляться, больше проводила время в компании Бонни Беннет и Елены Гилберт. Но Камелия относилась к этому с пониманием: понимала, но, всё же, не принимала до конца. Они оставались подругами, но вместе проводили время реже. А затем, школьная жизнь заиграла новыми красками, когда она познакомилась с Вики Донован. Её компания, а также «внеклассное занятие» стали новой главой в жизни Камелии. Частые вечеринки, после которых ты просыпаешься неизвестно где и неизвестно с кем; шумные посиделки, где в хоре голосов просто забываешь обо всех проблемах; но главное, что твои проблемы — становятся решаемыми. Стоит только вдохнуть белый порошок, проглотить таблетку, запить пивом и всё… жизнь расцветает, проблемы растворяются, люди перестают быть такими мрачными. И казалось: чего тебе не хватало? Да-да, без всякого натянутого оправдания: у меня несчастное детство, я травмированный ребёнок и так далее. Всё было намного сложнее, потому что она сама не знает для чего это делает:       — Ты же в курсе, что с таким образом жизни, ты рискуешь не проснуться уже…хм… завтрашним днём? — хмыкнул парень, усевшись возле неё. — Не подумай, мне всё равно. Я сделал своё дело, а там — уже твой выбор. Но ты молодая, кажись, ещё и шестнадцати нет. Зачем тебе это?       — Отвянь уже.       — Я много видел таких, как ты, — он ухмыльнулся. — Тебе кажется, что проще убежать, чем столкнуться лоб в лоб. Чувствуешь пустоту внутри себя, которую пытаешься заполнить мнимым чувством эйфории и минутным кайфом, чтобы потом неделями сражаться с ломкой. За что ты себя наказываешь?       — В одном ты был прав, — он слегка приподнял брови. — Это не твоё дело. Стаканчик с пивом ударился краем о грудь парня. Свободная рука невольно спряталась в кармане толстовки, а пальцы стали тянутся к спасительной пачке сигарет. Она закурила. Запах тяжёлого и дешёвого табака сразу затуманил разум, а мрачный тип по правую руку стал обычным тёмным пятном.       — Сегодня ты зажигаешь под мостом, а завтра родные тебе люди стоят над твоей могилой, хватаются за голову и думают: в какой момент всё пошло не так. А ещё хуже, если начинают винить себя, хотя это был только твой выбор. Подумай об этом, пока мозг не расплавился окончательно! Камелия никогда об этом не задумывалась, жила и делала все по инерции. Возможно, ей стоило прислушаться к нему, но потом она вспоминала, что эту психологическую речь толкал дилер, который сам же подсаживает подростков на это дерьмо. И все сомнения смывало. Она не наказывала себя и уж точно не Зака, или Стефана. Ей просто хотелось и она это делала. Здесь нет никаких других причин: ни психологических, ни моральных, ни общественных. Просто она и белая пудра. Её не устраивала реальность, а жизнь и так к ней была жестока. Никакой психотерапевт с грамотами Гарварда, защищёнными докторскими и гарантами, подписанными рукой самых именитых врачей — не сделает то, что может наркотик. На твои глаза сразу падают розовые очки, внутри растекается приятное тепло и желание существовать заметно возрастает.       — Ты опять под наркотой, — лениво, но вполне ожидаемо, произнесла Кэролайн.       — Вообще-то, уже как неделю не принимаю, — ответила Камелия. — А это так, следы похмелья. Как дела?       — Мама с отцом, как кошка с собакой, постоянно ругаются, спорят и ссорятся, даже угрожают друг другу разводом. А я остаюсь крайней, потому что они оставляют мне выбор и ждут, когда я его сделаю.       — Ты же уже всё решила, — блондинка подняла на неё глаза. — Я имею ввиду, что, ты же Кэролайн Форбс, контроль — твоё второе имя! Ты всегда всё ставишь на весы: оцениваешь и плюсы, и минусы двух сторон.       — Это труднее, чем кажется. А ещё все мои подруги нашли себе парней, кроме тебя. И теперь я вынуждена разбираться с этим всем в одиночку. Кэролайн положила подбородок себе на ладонь. А Камелия рассмеялась, причём очень звонко и неестественно.       — Я бы могла дать тебе совет, по типу: бери пример с меня, — но никому не желаю такой жизни. — У тебя всё в порядке? — Кэролайн быстро уловила смену её настроения и это была одна из причин, почему Камелия ей доверяла. Ей не было дела до зависимости, она переживала только за подругу.       — Я скажу Заку, что ночую у тебя, — резко сменила тему Камелия и откусила картофельную палочку.       — А куда ты пойдешь на самом деле? Морвен ничего не ответила, только подмигнула и как настоящий преступник-манипулятор, спрыгнула с кожаного дивана и побежала прочь. Не забыв на прощание, послать воздушный поцелуй. Камелия сидела на каменном покрытии заброшенного здания, точнее бывшей стройки. Под ногами валялись пустые бутылки, где только она и производитель знают, что было внутри. Вокруг тянулись такие же пьяные, чужие люди. Смех и музыка стали фоновым шумом. И это было привычное состояние, которое уже принято считать — повседневностью. Хотя сейчас всё было иначе: мысли слишком громкие, чувства слишком острые. Раздражение поднимается куда-то выше, чем сердце. Её стошнило, неоднократно.       — Эй, ты окей? — спросил Чак, завсегдатай таких тусовок. Впрочем, обычный девятнадцатилетний подросток с дефицитом внимания со стороны окружающих. Стабильная отговорка, которую слышишь здесь чаще, чем собственное имя.       — Да… да, — Камелия слишком быстро стала кивать головой. Стоило б остановится, перевалиться за разваливающуюся стену и идти домой, но она снова это делает. Дрожащая рука лезет в карман, где в полупрозрачном пакете были спрятаны небольшие самокрутки. Новая проблема — высыпать их себе в руку, которая и без этого дрожит. Чак хватает её за запястье:       — Подожди, ты уже…       — Просто тише, — произнесла она, еле двигая пересохшими губами. И она снова делает это. — Вот… Сначала тебя накрывает тёплая волна тишины и облегчения. Но через секунду что-то перекрывает кислород, грудь едва вздымается, а сердце резко сбавляет свои обороты. И так не должно быть. Ничто из этого не должно происходить. Лёгкая паника накрывает Камелию, она пытается встать на ноги, но снова падает на задницу, даже не ощущая холода и боли.       — Эй, — доносится голос Чака, но он уже далеко, где-то за гранью осознанной реальности. — У тебя просто паническая атака: смотри на меня и дыши, ровно и глубоко. Вот, молодец. Повторяй за мной. Умничка.       — Что я делаю? — произнесла она, пока не рухнула на другой бок. Глаза схлопнулись, мысли покинули голову, оставив её умирать в тишине.       — Чёрт! Она не дышит, это нормально?!                    — Вызывай скорую!              — Камелия, ты слышишь меня?! Кто-то трясёт её тело, но она уже ничего не чувствует. Абсолютно ничего.

***

Больница Мистик Фоллс буквально стоит на ушах. Звуки сирен сбивают мирный настрой, а беготня врачей заставляет переживать не только о себе. Каталка под управлением медицинских сестёр мчит на бешеной скорости к железным дверям с надписью: «Отделение анестезиологии и реанимации».       — Держись, девочка. Держись, — повторял медицинский персонал. Камелия Сальваторе лежит на койке и даже не шевелится, слишком спокойно. Аппарат над ней монотонно отбивает её пульс. Дверь в палату открывается слишком резко:       — Где она? — кричит Зак Сальваторе, почти срывая голос.       — Сэр, Вам сюда нельзя. Выйдите в коридор, прошу. Но он уже стоит возле её кровати и едва сдерживает слёзы. Камелия выглядит такой маленькой, хрупкой, до неузнаваемости бледной и безжизненной. Зак подходит ближе и берёт её за холодную руку.       — Ты слышишь меня? Пожалуйста, — аппарат издал писк.       — Передозировка, — раздался голос медсестры за спиной. — Мы успели вовремя, но было близко. Эти слова эхом отразились внутри него. Сердце заныло.       — Я должен был заметить это раньше, — произнёс Зак, протирая салфеткой намокшие глаза. — Если б они не успели. Это огромная задница. Таких размеров не бывает, чтобы описать масштаб трагедии. Она не только обманывала и водила его за нос, но ещё втянула в это дочку шерифа. Этот случай точно внесут в её личное дело, потому что Элизабет Форбс слишком правильная, будто вся её жизнь идёт согласно протоколу.       — Зак, я не хочу тебя пугать, но всё очень серьёзно. С юридической точки зрения — тобой уже заинтересовались органы опеки, — начала шериф, присаживаясь на своё кресло в кабинете. — Говорят, что это не первый раз. Неужели ты ничего не замечал?       — Намекаешь, что я пренебрегал своими обязанностями? Шериф устало вздохнула. Она следовала протоколу, а у него просто рушилась жизнь. И их обоих нельзя в этом обвинять.       — Она всегда была закрытой, асоциальной. Я думал, что это посттравматическое расстройство и депрессия, водил к специалисту. Ей же было лучше, правда!       — Это передоз, Зак. Мужчина вышел из офиса шерифа и сразу рванул в больницу. В груди застряло чувство вины: он не был рядом, был слишком невнимателен, закрывал глаза на очевидные вещи. У него были подозрения, особенно после одного случая:       Камелия танцевала в центре гостиной, напевая какую-то песню. Вместо микрофона — бутылка молока, музыка, как вы поняли, видимо, играла только у неё в голове. — Что ты делаешь? — спросил Зак, присаживаясь на спинку дивана. Девушка остановилась и на лице появилась весьма странная улыбка, вынужденная. Бутылка молока опустилась на ступеньку, как и сама Камелия. — Просто веселюсь, — ответила она. — Или по-твоему я должна вечно ходить с лицом, будто на моих глазах сбили старушку? — Ты под кайфом? Зак подошёл к ней и схватил за щёки, заставляя её развернуться лицом к свету. Зрачки подозрительно были расширены. Она сразу отмахнулась от него и спрятала лицо за ладонями. — Если я весёлая, то обязательно под веществами? — она усмехнулась, хотя внутри всё задрожало. — Я, конечно, не ангел, но и записывать меня в наркоманы — уже как-то слишком. Тебе так не кажется? — она подняла ладони. — Я спать. Камелия открыла глаза. Во рту стояла сухость и неприятное ощущение чего-то чужого, лишнего. Она постаралась глубоко вздохнуть, но это действие тут же отозвалось болью в рёбрах. Над ней белый потолок в клеточку, а по бокам синеватые стены. Если б она могла сейчас что-то сказать, то это явно было бы какое-то нецензурное выражение. Приборы заверещали и намеревались разбудить всё здание.       — Эй-эй, всё хорошо! Всё хорошо! — повторял Зак, только распахнув глаза. Он неоднократно нажимал на большую красную кнопку у кровати. — Сейчас тебе помогут. В палату забежали сразу несколько человек в белых халатах: кто-то записывал что-то в планшете, кто-то срывал с неё ненужные медицинские датчики, кто-то пытался успокоить и её, и Зака, что метался по палате. Когда девушка смогла самостоятельно и без боли вздохнуть, возле неё присел мужчина:       — Привет, — произнёс он. — Как ты себя чувствуешь? Она пару раз хлопнула ресницами, пытаясь достучаться до собственной памяти, чтобы поймать цепь событий, которая привела их всех сюда.       — Я жива? — спросила она, внимательно всматриваясь в лицо своего опекуна.       — Чудом жива, — добавил он. — Ты не должна была доходить до этого. Но уже было поздно толкать речи, винить себя, что не был рядом и не замечал всего, что происходит вокруг. Ведь это уже случилось, а машину времени — ещё не изобрели.

***

Камелия сидела на полу у дивана. Языки пламени в камине постепенно начинали угасать, а подойти и подбросить ещё пару брёвен — не было сил. Её руки слегка дрожали, глаза стеклянные, но не от слёз. А от пустоты, которая стала разрастаться и, словно чёрная дыра, высасывала из неё любые эмоции. Входная дверь открылась с привычным скрипом. Зак зашёл слишком быстро, почти резко, но явно не от злости. Он остановился в коридоре, когда увидел её. Губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко:       — Ками… — тихо произнес он. Она даже не подняла головы, продолжая пальцами ковырять ковёр.       — Ты обещал, что не будешь кричать, — слабо ответила она.       — Я и не собираюсь. Мужчина присел рядом. Сначала он просто наблюдал за ней, за тем, как она меняется, словно исчезает.       — Знаю, что это не просто, — продолжил он. — Но ты исчезаешь. Я сижу рядом с тобой, а тебя будто и нет. Глаза Камелии заметно задрожали, а густые ресницы пропустили предательскую слезу.       — И я не знаю, как тебя вернуть, — закончил Зак. Камелия развернулась к нему лицом. Она знает, что он не заслуживает такого. Да никто этого не заслуживает, но, когда слышите фразу: «бывших наркоманов не бывает», — знайте, что они чертовски правы. Она пыталась, даже продержалась больше недели, но стоит только посмотреть на Вики, что большую часть времени находится под кайфом, и на подсознательном уровне ты хочешь также. Камелия не была борцом, поэтому проигрывала даже самой себе.       — Я не сломана, просто мне трудно. Всегда, — ответила девушка, уложив голову на плечо.       — Ты убегаешь. Тебе кажется, что это единственный выход, но это прямой путь в пропасть! Тупик! Голубые глаза Зака покрылись мокрой пеленой.       — Я уже вызвал их, — едва слышно произнес Сальваторе.       — Кого? Пауза. Долгая и мучительная, будто её мозг не хотел это слышать и понимать.       — Ты поедешь в центр, на реабилитацию.       — Что?! — Камелия резко поднялась с пола. — Нет! Ты не можешь! Нет! Зак тоже поднялся и попытался поймать её за руки. Но девушка откинула их от себя.       — Могу, — голос слегка дрогнул. — Если я этого не сделаю — я потеряю тебя.       — Нет, если ты это действительно сделаешь — считай, что уже потерял. Эти слова режут, словно ему в грудь только что воткнули острый тесак. И впервые — боль в его глазах становится явной. Снаружи слышится машина. Свет фар скользит по стенам, отражаясь в окнах. Камелия поворачивается к стеклу. Дыхание учащается, а вместе с этим подступает истерика. Она смотрит на Зака, что уже отходит к входной двери и сжимает ручку в своих ладонях. В голове что-то зазвенело, а все инстинкты кричали: беги. Девушка рванула с места и побежала к заднему выходу. Сотрудники в синих куртках и перчатках на ладонях, и Зак тут же двинулись за ней. Фельдшера явно не первый раз сталкиваются с таким, поэтому им не составило труда схватить её. Пока двое держали её, третий фельдшер набирал в шприц успокоительное. Зак молча наблюдал за этим, если бы мог — он закрыл бы свои глаза.

***

Камелия сидит на краю кровати. Комната пустая: без личных вещей, без запаха дома, без него. Дверь открывается с тихим щелчком. Она проводит рукой по запястью. Само тело уже отказывается воспринимать себя чистым, тем более, проходя сквозь такой стресс.       — Добро пожаловать, — говорит женщина в дверях. Слишком спокойно. А фразы настолько отрепетированы и заучены, что вызывали рвотные позывы. — Здесь ты в безопасности. Камелия молчит и смотрит куда-то в пустоту.       — У нас есть правила, — продолжает женщина. — Ты будешь участвовать в терапии, в группах…       — А если я не хочу?       — Тогда ты всё равно будешь. Камелия отрицательно качнула головой. Женщина положила на стул чистое постельное бельё и одежду, которая больше походила на смирительную рубашку и брюки, которые до этого использовались в качестве тряпок на швабру.       — Когда меня выпустят отсюда? — спросила она.       — Всё зависит от того, как долго ты будешь сопротивляться.       — Можно мне позвонить? Женщина отрицательно качнула головой и вышла из комнаты. Камелия делает решительный шаг к двери. Рука на ручке, заперто. Сердце начинает колотиться быстрее, дыхание сбивается. Она пару раз ударила прямой ладонью по дереву:       — Откройте! — крикнула она. — Прошу. Дни в реабилитационном центре для наркоманов имели свойство повторяться: каждый день одно и тоже, ничего не менялось. Сначала тебе в комнату приносят завтрак, затем ты принимаешь душ, если ломота в теле это позволяет, потом тебя ждёт групповой сеанс, где все дружно садятся в круг и просто разговаривают, а сотрудник делает записи в своём блокноте. А потом, если повезёт, то у тебя есть свободное время. Большинство предпочитают проводить их в своих комнатах: либо спят, либо смотрят в потолок и теряются в догадках — есть ли этому конец.       — Камелия, к тебе пришёл Зак Сальваторе, — сообщила медицинская сестра. Зак приезжал слишком часто, минимум три раза на неделю. И обычно они просто молчат: он убеждается в том, что она жива и в порядке, а она просто пытается выбраться. Камелия садится напротив него, но даже не поднимает глаза.       — Привет… — поздоровался Зак. — Как твои дела? — ответа нет. — Я знаю, что тебе здесь тяжело…       — Тогда зачем ты меня сюда отправил?! Будешь строить из себя супер-родителя? Никто не справляется, все по уши в дерьме, но я почему-то остаюсь здесь.       — У тебя ломка, ты не соображаешь, что делаешь и говоришь, — отчеканил он.       — Оправдываешь то, что не справляешься. Да пошёл ты, Зак! Когда я молчала, то была нужна тебе. Как только ситуация вышла из-под контроля, при первой возможности, ты сдал меня. Отлично! Так держать! Санитар внушительно стукнул по стеклу, намекая о немедленном завершении свидания.       — Я приду ещё, — на прощание сказал он.       — Не нужно, — холодно ответила Камелия и поднялась с кресла. Зак возвёл глаза наверх, наблюдая за стремительным движением облаков. И кажется искал в них хоть какой-то намёк на терпение и одобрение со стороны сил Выше. Он не надеялся на её понимание, но рассчитывал на принятие его решения. Сейчас ей будет тяжело, невыносимо тяжело, но это пройдет, точнее, должно пройти. Камелия сидела на стуле перед зеркалом. Позади неё стояла женщина в медицинском костюме, все её здесь называли тётя Мэй. Она расчёсывала её волосы и пыталась привести их в порядок.       — Тебе нравится? — спросила Мэй и осторожно развернула её голову в сторону, чтобы Камелия могла рассмотреть косички.       — Мне всё равно. Самое отвратительное в депрессии — это время. Оно будто больше не существует, как и эмоции. Камелия стала тише, чем обычно, будто она присутствует в комнате, но не в собственной жизни. Мысли не хаотичны, они просто пустые. Все человеческие чувства исчезли, она не чувствует: радость, страх, злость. Остался только фоновый шум, состоящий из постоянной усталости и какого-то груза, что продавливает её всё глубже и глубже в яму, под названием «депрессия». Ночи превратились в мучения, бесконечные попытки расслабиться и просто сомкнуть глаза, хотя бы на часик. Даже еда утратила вкус. Камелия часами могла сидеть у окна, смотреть на пейзаж за окном, который никогда не меняется. До центра наркотики были для неё не просто способом отвлечься и сбежать от реальности, а способом хоть что-то почувствовать. Когда их забрали — осталась только пустота и постоянная потребность заменить это хоть чем-то. Камелия перестала разговаривать: на групповых занятиях молчит, избегает любого зрительного контакта, а если и приходится отвечать, то кратко или обычным кивком головы, жестами. Самое болезненное — не ненависть, которая была бы хоть немного оправдана ею же. А равнодушие, что стало неотъемлемой частью пребывания здесь. Зак часто приходит к ней, пытается доказать, что он не просто сплавил трудного подростка с зависимостью, а желает спасти её от падения в бездну. Самое худшее, что она может представить, но старается об этом не думать — те чувства, что сейчас испытывает тот, кто спас её от жестокости родного дяди и не жалеет ли он об этом сейчас, когда смотрит на неё в зале для свиданий. На девушку, что утратила хоть немного радости от жизни, отстранилась от всего возможного, обросла колючками и ненавидит его за то, что он сделал. Он перестал узнавать в ней ту девочку, которую спас и приютил, но не терял попыток вернуть её. Хотя это был заведомо проигрышный бой.