Аквариум для акулы

      Старая рана открылась, запульсировала невыносимой болью. Он смотрел в свое отражение в панорамном окне пентхауса и видел не себя. Он видел его. Отца.       Ангель всегда предпочитал считать, что у него не было детства. Что он сразу был таким, как сейчас. Потому что иначе пришлось бы помнить все, что он хотел забыть, как страшный сон.       Его отец — Карл Брейгель — был человеком из тех, кого в бизнес-кругах называют «старой гвардией Франкфурта». Родился в середине 1940-х в семье среднего достатка, но к тридцати годам уже владел контрольным пакетом в небольшой инвестиционной фирме, которую превратил в одного из ключевых игроков на рынке недвижимости и банковских кредитов. Карл был не гением, а машиной. Холодной, расчетливой, безжалостной к чужим и своим слабостям. Он женился на матери Ангеля — тихой, мягкой женщине из маленького городка в Гессене — не по любви, а потому, что она была «подходящей»: красивая, послушная, без амбиций и без скандального прошлого.       Она была учительницей начальных классов, верила в доброту и в то, что любовь может исправить даже такого человека, как Карл Брейгель. Она ошибалась. Для Карла она была лишь временным «активом».       Ангель родился в 1989 году, когда Карлу было уже за сорок. Первые годы он помнил как смутный теплый свет: мамины руки, запах чернил и яблок, тихий голос, когда она читала ему сказки перед сном, кутая в одеяло в забавных медвежатах. Мама гладила его по голове и говорила: «Не бойся, солнышко, папа просто устал на работе».       Когда Ангелю исполнилось восемь, Карл решил, что «женское воспитание» портит наследника империи. Карл ушел быстро и чисто — без слез и сцен. Просто собрал вещи, подписал бумаги и забрал сына.       Новая жизнь была другой. Квартира в центре — черный мрамор, стекло от пола до потолка, тишина, в которой слышно только тиканье часов за сто тысяч евро. Отец учил его правилам: «Сиди прямо. Не трогай. Не пачкай. Будь лучше». Уроки шли каждый день: как держать вилку, как смотреть в глаза, как улыбаться, когда хочется ударить, как превращать слабость в оружие. Карл не кричал, не бил — он игнорировал или просто смотрел так, что Ангель чувствовал себя незначительным. «Ты мой сын, — говорил он. — Значит, ты должен быть непобедимым».       Когда Ангелю было двенадцать, отец поставил его перед выбором, которого, в сути, не было. Он пообещал, что если Ангель не откажется от матери сам, он уничтожит ее. Лишит жилья, упрячет в дурдом, сотрет в порошок.       — Твоя мать слабая, Ангель, — голос отца был как хруст льда. — Она тянет тебя на дно своего мещанского болота. Ты хочешь до конца жизни проверять тетрадки в пригороде? Или владеть этим городом? Выбирай: или ты плюешь ей в лицо и становишься моим преемником, или я превращу ее жизнь в ад. И поверь, она этого не переживет.       Ангель выбрал спасение через предательство. Он помнил их последнюю встречу в маленьком кафе у Alter Oper. Мать светилась счастьем, она принесла ему в подарок шарф, который связала сама. Ангель смотрел на ее простые, натруженные руки и чувствовал, как внутри него умирает ребенок.       — Посмотри на себя, — бросил он, не притрагиваясь к подарку. — Ты жалкая. Ты всего лишь учительница. Это твой потолок. Мне стыдно, что у меня такая мать, — говорил он словами отца. — Не звони мне больше. Ты мне не нужна.       Он видел, как в ее глазах что-то погасло. Она не кричала, просто сжалась, став еще меньше. Он ушел, не оборачиваясь, чувствуя на затылке ее растерянный, любящий взгляд. Шарф остался на стуле.       Через полгода она умерла. Соседи нашли ее только через три дня. Она сжимала в руках его детскую фотографию.       Ангель не успел. Он так и не сказал ей, что это была ложь. Что он любил ее больше жизни. Что он сделал это, чтобы отец оставил ее в покое.       Ангель стал таким, каким его хотел видеть отец. Он учился в лучших школах, потом в университетах Швейцарии и Лондона, потом вернулся и начал строить свою империю — параллельно отцовской, но быстрее, жестче. Карл смотрел на это с холодным одобрением. «Хорошо. Но не забывай: империя — это не цель. Это инструмент».       Вина и боль выжгли в Ангеле все живое. Он запер воспоминания в самый глубокий сейф своей души и выбросил ключ. С того дня в кафе у Alter Oper он перестал жить по-настоящему. Мир стал для него набором цифр и графиков. Эмоции вернулись в уродливой форме: только через насилие, через доминирование, через крики тех, кого он ломал, он мог почувствовать смутное, горячечное эхо того, что когда-то называлось «чувствовать». Это был его суррогат жизни.       Отец умер в 2017 году — инфаркт за рабочим столом, в три часа ночи, с телефоном в руке. Ангель приехал на похороны в черном костюме, стоял у гроба ровно, не плакал. После церемонии он вернулся в свой пентхаус, открыл бутылку виски за пять тысяч евро и выпил ее один. Не в память. Просто чтобы заглушить пустоту, которая вдруг оказалась больше, чем он ожидал.       Он не любил отца. Он его боялся. И ненавидел. И хотел быть лучше. И стал — в деньгах, во власти, в холоде. Но каждый раз, когда он входил в пустую квартиру и видел свое отражение в черном граните, внутри что-то ныло — как будто он забыл забрать с собой тот кусочек тепла, который мать пыталась ему оставить.       А потом появился Линда. Он был его вторым шансом. Его искуплением. Его личным адом и раем одновременно.       Ангель начал понимать — через выламывающую кости боль — саму суть своей новой болезни. Это все еще не была любовь. Это оставалось одержимостью, маниакальным желанием владеть, но теперь с примесью чего-то нового, смертоносного: невозможности дышать без него. Бездействие стало пыткой. Он больше не мог просто смотреть из окна Volkswagen, как Линда угасает в темноте, как стоит, прислонившись к стене, и смотрит в пустоту, словно уже репетирует последний шаг с крыши.       Потому что если Линда сделает этот шаг — Ангель знал, что он будет следующим. Буквально. Без драм и метафор. Он уже видел это во сне: серый, липкий асфальт Банхофсфиртеля, изломанное тело внизу, синий свет сирен, а через несколько часов — его собственное тело на том же месте. И эта мысль не пугала его. Она приносила жуткое, извращенное успокоение. Значит, они все еще в одной связке. Значит, Линда не сможет уйти один. Значит, не все потеряно, пока их ждет общая бездна.        Ангель смотрел на Линду и понимал: на этот раз он не позволит отцу (даже мертвому) победить. Он не откажется. Он не предаст. Даже если для этого придется сжечь всю свою империю дотла.       Он начал искать горшок.       Тот самый, дешевый, из паршивой глины в дурацкую полоску, который он когда-то разбил нарочно. Тогда в пентхаусе это казалось ему изящным жестом власти: показать Линде, что даже его жалкая попытка сохранить искру жизни в этом горшке ничего не стоит. Горшок стоил три евро в китайской лавке на окраине. Теперь такого не было во всем Франкфурте.       Ангель заставил ассистенток забыть о сделках, об инвесторах, о мире. «Найдите мне точно такой же. Цвет, полоски, все». Они рыли каталоги от Турции до Польши, привозили десятки похожих. Ангель разбивал их один за другим в своей пустой квартире в Гранд-Тауэре, потому что все было «не то». Он искал не вещь, а способ повернуть время вспять.       Наконец нашелся. Почти точная копия, чуть кривоватая. Ангель наблюдал, как флорист на Гетештрассе, бледнея под его тяжелым взглядом, сажает туда простую красную герань. В окружении орхидей и калл этот цветок выглядел как ошибка. Ангель и сам выглядел как ошибка. Как идиот. Но он пошел к Линде.       Вечером, под ледяным дождем, он поднялся по обшарпанной лестнице в Банхофсфиртеле. Дверь в закуток была приоткрыта. Ангель постучал костяшками по облупившемуся дереву. Линда открыл сразу. В старой футболке, с черными тенями под глазами, которые казались еще глубже в желтом свете коридора. Увидел его — и замер.       Ангель протянул горшок вперед, как единственный щит, способный защитить его от самого себя.       — Я… — начал он, и его голос, привыкший к приказам, сел. — Я принес. Это… вместо того. Который я разбил. И растение. Я постарался, чтобы было похоже.       Линда смотрел на горшок. Потом на Ангеля — мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, в пальто за пять тысяч евро, стоящего в вонючем коридоре.       — Я знаю, это звучит идиотски, — слова вываливались из Ангеля криво, как битая плитка. — Я не жду ничего. Правда. Просто… если тебе нужно жилье, нормальное, в Норденде или где захочешь… с окном… чтобы ты спал ночью, Линда. Я все устрою. Врачи, деньги… И я не буду приходить. Не буду звонить. Даю слово. Просто… позволь помочь. Пожалуйста.       Он стоял, и капли дождя стекали с его подбородка на красные лепестки герани. Он выглядел жалко. Самый богатый человек города умолял бывшую проститутку позволить ему купить себе право на спокойный сон.       И тут Линда вдруг засмеялся.       Сначала тихо — короткий, рваный выдох. Потом громче. Линда согнулся пополам, держась за обшарпанный косяк, и Ангелю на секунду показалось, что он падает. Смех перешел в настоящую истерику — надрывный, с хриплыми всхлипами и слезами, которые Линда даже не пытался смахнуть.       Ангель почувствовал, как лицо горит огнем. Ему показалось, что Линда издевается. Что этот смех — изощренная месть за все: за унижение в пентхаусе, за сломанную жизнь, за этот нелепый горшок с геранью. Он уже развернулся, чтобы уйти, скрыться в темноте коридора, но Линда мертвой хваткой вцепился в его рукав. Пальцы, огрубевшие от работы на складе, сжали дорогой кашемир.       — Стой… стой, подожди… — выдавил он сквозь смех, пытаясь поймать ртом воздух. — Ты… ты серьезно? Этот горшок… откуда ты его вообще откопал? Он же уродливый, Ангель. Господи, какой он страшный.       Ангель замер, не дыша. Линда вытер глаза рукавом, все еще вздрагивая от остаточного смеха.       — Ты… ты сейчас выглядишь как побитый щенок. И этот цветок… Ты правда искал его по всему городу? Ради меня?       Ангель кивнул — коротко, так и не решившись поднять взгляд от затоптанного линолеума.       Линда вздохнул, и смех мгновенно утих, сменившись свинцовой усталостью. Он посмотрел на горшок, потом на промокшего Брейгеля.        — Я не вернусь к тебе, Ангель. Не потому, что ненавижу — на это просто нет сил. А потому, что не могу. Но… — он коснулся пальцем облупившейся глазури. — Это самая кривая и нелепая попытка извиниться, которую я видел. И она… забавная.          — Заходи, — бросил Линда, забирая горшок и ставя его на подоконник. Красная герань вздрогнула от сквозняка.       Ангель вошел в комнату осторожно, как входят в храм чужой веры. Кот обнюхал его мокрые ботинки, фыркнул и ушел на кровать. Они сели за крошечный столик: Ангель на единственный стул, Линда — на край матраса.       — Помощь я приму. Но на моих условиях. Слушай внимательно, потому что повторять не буду.       Линда наклонился вперед. В желтом свете лампочки его глаза казались бесконечно глубокими.       — Ты платишь за квартиру — нормальную, с окном, с ванной, где не течет, с кухней, где можно готовить, а не только кипятить воду в чайнике. Помогаешь найти работу — днем, без ночных смен, без коробок, без того, чтобы я приходил домой и падал лицом в подушку. И никаких условий. Никаких «взамен». Никаких «теперь ты мой». Если я хоть раз замечу слежку, давление или твое «я лучше знаю, что тебе нужно» — все кончено. Я просто исчезну. На этот раз — без следов. Понял? Дай мне слово, Акула. Ты сможешь?       — Понял. Даю слово, — коротко ответил Ангель.       Прошли недели.       Ангель снял квартиру — не пафосный пентхаус, а светлую, тихую двушку в Норденде. Два окна выходили в уютный внутренний дворик с платанами, в комнатах лежал теплый дубовый паркет, а на балконе Линда обустроил место для кота, который теперь часами следил за жирными франкфуртскими голубями. Линда переехал молча. Он не рассыпался в благодарностях, но Ангель видел, как расслабились его плечи, когда тот впервые запер за собой дверь.       Работу нашли быстро: помощником в небольшом издательстве. Дневной график, запах типографской краски и зарплата, которой хватало на жизнь. Линда прошел полное обследование в клинике в Майн-Таунусе. Спина требовала курсов физиотерапии, нога — ортопедической стельки, а кашель, заработанный на складах, медленно отступал под действием лекарств. Ангель оплачивал счета молча, через закрытые счета, чтобы Линда не видел сумм.       Он очень старался вести себя по-человечески.       В Майн-Тауэре он начал замечать лица. Раньше это были просто функции, теперь — люди. Когда у ассистентки задрожали губы из-за сорванного дедлайна, Ангель вдруг отчетливо увидел ее страх. Спросил тихо: «Тебе нужна помощь с проектом?» — и девушка замерла, не зная, куда деть руки от неожиданности. Ангель замечал, как краснеют подчиненные под его взглядом, и впервые в жизни сознательно сбавлял тон, чувствуя, как внутри ворочается что-то непривычно мягкое.       Но на подколы в своей среде он реагировал как цербер.       Когда один из партнеров в ресторане хмыкнул: «Смотри-ка, наша акула становится вегетарианцем», — Ангель повернулся так резко, что нож в его руке звякнул о тарелку из тонкого фарфора. Воздух за столом мгновенно заледенел. Все замолчали. Ангель сидел, сжимая челюсти до хруста. Внутри все кипело: они не имели права. Не смели касаться его новой кожи, которая еще не успела огрубеть. Это было личное. Это было больно.       Вечером, когда Линда звонил (короткие созвоны раз в пару дней стали их ритуалом), Ангель заставлял свой голос звучать ровно. Иногда он даже пробовал шутить.       — Как кот? — спрашивал он, глядя на ночные огни города.       — Жрет, как не в себя, — доносился спокойный голос Линды. — А ты? Не удавил еще никого из своих вице-президентов?       Ангель молчал секунду, чувствуя, как губы сами растягиваются в слабой улыбке.       — Все живы.       — Молодец, Брейгель. Продолжай в том же духе.       И Ангель продолжал. Потому что теперь он понимал: это не про власть. Не про очередную победу. Это про то, чтобы Линда просто дышал. Чтобы он никогда больше не сидел на грязном бордюре в Банхофсфиртеле. И чтобы сам Ангель, глядя в окно своего пентхауса, не чувствовал желания сделать этот последний шаг вслед за ним в пустоту.       Ангель менялся мучительно медленно. Кто-то внутри него по миллиметру вытаскивал ржавые гвозди из досок, на которых держалась вся его прежняя жизнь. Каждый раз, когда металл выходил из плоти, Ангель чувствовал острую боль — и тут же начинал кусаться, чтобы заглушить ее. Провокация оставалась его единственным понятным способом связи с реальностью. Он еще не умел просто просить или просто доверять. Он умел только проверять — на прочность, до трещин, до крика.       Однажды вечером он увидел Линду у кофейни на углу Глорияштрассе. Линда стоял с баристой — высоким парнем, чьи предплечья были густо забиты татуировками. Тот вручил ему стаканчик с логотипом Wacker's Kaffee и задержал пальцы на ладони Линды на секунду дольше, чем того требовал сервис. Они легко и беззаботно смеялись, как люди, у которых в прошлом нет братских могил из обид.       Ангель, наблюдавший за этим из окна своего серого седана через дорогу, почувствовал, как ревность ударила под дых. Она была жгучей и привычной. Он судил по себе: мир для него все еще состоял из хищников и жертв. Если этот татуированный парень улыбается Линде — значит, он хочет забрать то, что Ангель едва успел отпустить.       Он схватил телефон. Ему нужно было немедленно разрушить это мгновение чужого тепла, заявить свои права, не произнося этого вслух.       — Завтра вечером. В восемь. Я заеду за тобой, — голос был резким, как щелчок хлыста. — Поужинаем.       Линда в трубке замолчал на секунду. Ангель видел через стекло, как он чуть приподнял бровь, глядя куда-то поверх крыш Норденда. Парень не стал спорить. Он слишком хорошо знал этот тон.       — Хорошо, Ангель. В восемь.       Брейгель сбросил вызов и сжал руль так, что кожа на перчатках затрещала. Он победил. Он перебил вкус того кофе своим приказом. Но внутри почему-то стало еще холоднее.       Когда за час до ужина курьер доставил Линде футляр с костюмом от Brioni, парень лишь устало покачал головой. Он не стал спорить. Он надел его, но сделал это по-своему: не застегнул верхнюю пуговицу сорочки, проигнорировал шелковый галстук и слегка закатал рукава пиджака, обнажая тонкие запястья. Бросил короткий взгляд в зеркало — ему шло.       Когда Ангель увидел его у машины, он на секунду забыл, как дышать. Он готовил речь, хотел сделать комплимент, но слова застряли в горле: Линда в этом «неправильно» надетом костюме выглядел ослепительно и органично.       Ужин в ресторане превратился в парад неловкости. Ангель выбрал заведение в Вестенде — из тех, где столы стоят на приличном удалении, официанты скользят тенями, а меню на французском не предполагает перевода. Зал был пронизан холодом, который не могли разогнать ни свечи, ни хрусталь.       Они сели. Официант начал ритуал: развернул крахмальные салфетки, налил воду в бокалы, принес меню размером с газету. Ангель нервничал — его пальцы беспрестанно барабанили по скатерти. Когда Линда заказал просто стейк средней прожарки и салат, Ангель вдруг сорвался на официанта:       — Принесите дегустационное меню. И побыстрее.       Линда тихо вздохнул, глядя прямо на него:       — Я не хочу дегустационное. Я хочу стейк.       Ангель повернулся к нему — резко, почти агрессивно.       — Здесь не подают «просто стейк». Здесь подают искусство.       — Тогда я съем искусство. Но без твоего шоу.       Ангель замолчал. Его щеки залила краска. Он понимал, что ведет себя как самодур, но старые привычки вырывались наружу, как гвозди из трухлявых досок.       Они едва приступили к закуске, когда тишину зала нарушил приглушенный мужской смех. К соседнему столику направились двое: Ральф и Стефан — «золотые мальчики» франкфуртского девелопмента, завсегдатаи закрытых вечеринок, где Ангель когда-то был королем.       Стефан, поправляя запонку, замер, увидев Ангеля. Его взгляд медленно, с оскорбительной неспешностью, скользнул по Линде — от расстегнутого воротника сорочки до тонких запястий. В глазах Стефана вспыхнул узнаваемый сальный интерес.       — Брейгель! — воскликнул он, подходя ближе. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Мы думали, ты все еще в трауре по сингапурскому контракту.       Ральф хмыкнул, не сводя глаз с Линды, будто оценивал «товар».       — Решил устроить «выход в свет» для нового приобретения? Необычный выбор для этого места. Обычно ты оставляешь такие десерты для закрытых кабинетов, — вкрадчиво произнес Ральф, кивнув на Линду.       Ангель почувствовал, как внутри все сжалось от паники. Его мир силы и безупречного имиджа трещал по швам под этими взглядами. Он не мог признать при них, что этот мальчик — его жизнь. Это значило бы подставить горло.       — Это… — Ангель осекся, его голос прозвучал неестественно громко и сухо. — Захотелось немного… экзотики.       Линда медленно положил вилку на край тарелки. Звук металла о фарфор показался в наступившей тишине выстрелом.       Стефан понимающе подмигнул Ангелю:       — Понимаю. Иногда хочется чего-то попроще. Главное — вовремя вернуть игрушку в коробку, чтобы не привыкала к хорошему.       Мужчины рассмеялись и сели за свой стол. Женщина, сидевшая чуть поодаль, хихикнула, прикрыв рот ладонью.       Ангель почувствовал, как его затошнило от собственной подлости. Он видел, как Линда хмыкнул, бросив на него взгляд полный усталой жалости.       — Линда, я не это имел в виду… — прохрипел Ангель, пытаясь накрыть руку парня своей. — Не бери в голову.       Линда мягко, но решительно отстранился.       — Успокойся, умоляю, — произнес он с такой интонацией, будто говорил с душевнобольным. — Ты уже все сказал.       После ужина они вышли под моросящий дождь. Линда остановился у машины.       — Это было ужасно, — сказал он без тени злости. — Ты нервничал, я понимаю. Но, может, нам рано выходить вместе в такие места, раз моя компания тебя смущает?       Ангель виновато промолчал. Он кожей чувствовал, как жалко выглядел сейчас в его глазах. Линда посмотрел на него — взгляд смягчился.       — Ты стараешься. Это видно. Просто… будь рядом. Не пытайся форсировать. Здесь не торги, меня не перекупят.       Ангель кивнул и открыл дверь машины для Линды. Тот сел, поправляя воротник пиджака.       — Кто этот парень из кофейни? — спросил Ангель, не выдержав, когда они уже тронулись.       Линда картинно закатил глаза, его голос прозвучал так, будто он обращался к провинившемуся ребенку:       — Что я говорил о слежке?       — Это вышло случайно, — выдавил Ангель через силу.       — Просто знакомый. Он женат, — отозвался Линда с тяжелым вздохом и отвернулся к окну.       Дома Ангель долго стоял у панорамного окна, глядя на мокрый Франкфурт. В голове, как заезженная пластинка, крутилось только одно: «Я не умею быть просто рядом. Но я научусь. Потому что иначе я потеряю его. А значит — окончательно потеряю себя».       Он не знал, сколько времени займет это обучение. Но понимал: отступать некуда. Даже если каждый следующий шаг придется делать через боль, через позор и через собственную вековую глупость.       Утро напомнило «акуле», что его аквариум совершенно прозрачный. Выход в свет, несмотря на всю его катастрофичность, сработал как детонатор. Для Франкфурта, где каждый шаг миллиардера калибра Брейгеля замеряется с точностью до миллиметра, появление «незнакомца» в Brioni «не по протоколу» стало пощечиной общественному вкусу и поводом для многочисленных слухов.       Ангель раздраженно рассматривал распечатку из светской хроники Frankfurter Rundschau, а перед глазами маячили многочисленные ссылки, собранные его PR-отделом. Заголовки соревновались в остроумии: «Эпатажный спутник Брейгеля: кто он?», «Брейгель меняет правила игры: новый фаворит акулы», «Мальчик для миллиардера: это камин-аут?»       Журналисты были в бешенстве. Они прогнали лицо Линды через все базы данных: выпускники элитных школ, наследники виноделен Рейнгау, молодые IT-гении из Берлина. Пусто. Человека с таким лицом просто не существовало в их регистре. Никто и в страшном сне не мог представить, что этот парень с осанкой аристократа еще месяц назад разгружал фуры в Банхофсфиртеле.       Экран телефона высветил имя: Михаэла. Ангель помедлил, прежде чем ответить. Деловой вопрос с ее отцом был закрыт. Но Михаэла не была бизнес-активом, который можно просто списать.       — Ты сегодня звезда всех завтраков, Ангель, — ее голос в трубке был пропитан ядом. — Папа говорит, что ты сошел с ума, раз отдаешь такие доли за право... — она сделала паузу, подбирая слово побольнее, — за право выгуливать в свет этого мальчика из ниоткуда.       Ангель молчал, глядя на шпиль Коммерцбанка за окном.       — Скажи, дорогой, это твоя новая стратегия? — продолжала она, язвя. — Решил наконец признаться себе в своих истинных вкусах? Это так... в духе времени. Жаль только, что твоя новая «принцесса» выглядит так, будто костюм на него надели силой.       Ангель слушал ее и с удивлением понимал: его не трогает. Ни ее издевки, ни намеки на его ориентацию, ни обвинения в безумии. Раньше его репутация была его кожей, теперь она казалась старой змеиной чешуей, которую он наконец сбросил.       — Михаэла, — прервал он ее поток желчи, — мы оба знаем, что ты звонишь не из-за моей ориентации. Ты просто не можешь поверить, что кто-то может быть важнее, чем ты.       — Важнее? — она рассмеялась, холодно и зло. — Посмотрим, насколько он будет «важным», когда папарацци вывернут его жизнь наизнанку. Твой «принц» готов к тому, что его будут караулить у подъезда?        Он сбросил вызов, но ее слова попали в самую цель.       Ангелю было плевать на себя. Он привык жить под прицелом. Но Линда... Он только привык к тишине своего двора в Норденде. Если завтра у его дверей встанут люди с камерами, если они начнут копаться в его прошлом. Он сломается снова. И на этот раз Ангель не найдет «горшка», чтобы это починить.       Он нажал кнопку селектора:       — Леон, найди мне начальника службы безопасности. Сейчас же. И свяжись с отделом PR. Мне нужно, чтобы имя того человека, который был со мной вчера, исчезло из любого упоминания в сети в течение часа. Купите их, запугайте, подайте в суд — мне плевать на цену.       Он понимал: он снова включает «акулу». Снова пытается контролировать мир. Но теперь он делал это не для того, чтобы владеть Линдой, а для того, чтобы защитить его право на обычное утро без вспышек в лицо.       Для Линды эти заголовки не стали откровением. Он сидел на своей кухне в Норденде, пил чай и листал электронную версию газеты. Его не пугало разоблачение. Человеку, который прошел через ад борделей и холод ночных складов в Банхофсфиртеле, странно было бы бояться вспышек камер. Своего прошлого он не стыдился — оно было частью его самого, его шрамами, его историей выживания.       Задело его другое. Оправдывающийся тон Ангеля в ресторане. Линда не претендовал на статус официального партнера — после всего, что между ними было, это казалось абсурдным. Но эта попытка Ангеля защитить свою репутацию за счет обесценивания их связи напомнила Линде о старой «акуле».       Ангель позвонил через час после разговора с Михаэлой. Его голос был напряженным, в нем слышался гул работающей на полную мощность машины безопасности.       — Линда, ты видел прессу? — Ангель не стал тратить время на приветствия. — Они начали копать. Пока они не знают, кто ты, но это вопрос дней. В общем, это может стать опасным.       Линда слушал его, поглаживая кота, который развалился на подоконнике рядом с геранью.       — Ангель, мне плевать. Пусть пишут, что хотят. Мне жаль, что это пятнает твою безупречную репутацию.       — Дело не в репутации, — Ангель перебил его, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Тебя могут использовать, как рычаг давления на меня. Ты можешь пострадать. Я сам использовал такие методы сотни раз. Пустые парковки, подворотни, «случайные» происшествия... Мир, в котором я живу, играет не по правилам. Ты теперь — моя самая большая уязвимость. И они это знают.       Линда замолчал. Слова, произнесенные Ангелем, шли вразрез с тем, как он вел себя за ужином. Но он был тронут. «Самая большая уязвимость»? Он произнес это не с раздражением, а скорее с тревогой.       — Я не хочу ограничивать твою свободу, — продолжил Ангель тише. — Я помню наше соглашение. Никакой слежки. Но я предлагаю охрану. Не ту, что будет ходить за тобой по пятам в костюмах. Ты их даже не увидишь. Это будут люди в штатском, на неприметных машинах. Они просто будут присматривать за домом и за тобой, когда ты выходишь. Чтобы никто не подошел ближе, чем нужно.       Линда усмехнулся. Ангель интерпретировал это, как иронию и продолжил убеждать:       — Линда, я серьезно. Это не для того, чтобы я знал, куда ты идешь. Отчеты будут приходить начальнику безопасности только в случае угрозы. Я не буду их читать. Я просто хочу знать, что ты в безопасности. Пожалуйста.       Линда посмотрел на герань. Она прижилась. Пустила новые листья. Ангель действительно менялся — он больше не приказывал, он просил. И он признавал свою слабость.       — Хорошо, Ангель. Присматривайте. Но если я замечу хотя бы один «отчет» о том, с кем я пил кофе — все закончится. Договорились?       — Да. Спасибо, — Ангель положил трубку и впервые за утро выдохнул.       Он знал, что делает Линду мишенью одним своим присутствием в его жизни. И то, что он сейчас больше переживал не за падение акций или заголовки в прессе, а за то, чтобы Линда мог спокойно дойти до своего издательства, было для него самым странным и пугающим чувством.       Он понимал: его мир вот-вот нагрянет в жизнь Линды с шумом и грязью, и теперь его задача была не владеть этим юношей, а стать щитом, который примет на себя все удары.