Затмение

      Больше всего на свете Хосок любил завтраки, обеды и ужины. И дело было вовсе не в том, что Хогвартс славился своим изобильным столом — хотя и это, безусловно, имело значение. Куда важнее была сама атмосфера: живой, шумный, почти хаотичный ритм, в котором замок дышал полной грудью. Хогвартс никогда не был по-настоящему тихим — он жил всегда: в скрипе лестниц, в шорохе мантий, в приглушённых разговорах за закрытыми дверями. Но именно в те часы, когда все четыре факультета собирались в Большом зале, и пространство наполнялось голосами, смехом, спорами и звоном посуды, Хосок чувствовал всю полноту, лёгкость и беззаботность подростковой жизни.       Сидя за длинным столом Пуффендуя, он обожал наблюдать за лениво плывущими по заколдованному потолку облаками или стремительно стекающими струями дождя, ему нравилось ловить утренние лучи, просачивающиеся сквозь огромное витражное окно или любоваться подрагивающим пламенем парящих свечей. Мягкий свет, будь то солнца или огня, освещал лица учеников, неизменно делая все вокруг уютнее и теплее.       Но в последнее время это ощущение стало ускользать. Потому что с некоторых пор, сколько бы ни звучало вокруг Хосока голосов, сколько бы ни смеялись за соседними столами и ни переливался свет под потолком, всё это отходило на второй план, стоило ему увидеть один-единственный силуэт за слизеринским столом.       Даже когтевранцы, сидящие между ними, не мешали, ведь эти несколько метров между их столами уже были выучены Хосоком наизусть. Юнги выделялся. Даже в толпе казалось, будто вокруг него оставалось нетронутое пространство, как если бы никто не решался подойти слишком близко, или он сам не позволял. Сидя среди амбициозных учеников в мантиях с зелёно-серебристой оторочкой, он, казалось, одновременно находился и здесь, и нет. Словно жил в совершенно другой плоскости, которой не достичь обычным подросткам.       Хосок не мог точно сказать, видел ли он Юнги до этого года. Со Слизерином у них почти не было общих предметов, так что, возможно, они когда-то и сталкивались в коридоре, он не помнил. Но на пятом курсе всё изменилось. Юнги назначили старостой Слизерина, а Хосока — Пуффендуя. Тогда их и представили друг другу. Хосок, как всегда, улыбнулся первым, искренне и легко. Протянул руку, сказал простое «привет», как говорил его всем. И тогда впервые столкнулся с этим взглядом.       В нём не было ни интереса, ни раздражения, ни даже вежливой отстранённости — только ровный холод, от которого не становилось неприятно, но становилось… пусто. Хосок не стал искать сходства Юнги с дементорами, на ум пришло другое подходящее определение для этого слизеринца — ледяная красота. Потому что дело было не только во взгляде: всё в Юнги будто отливало холодом — светлая кожа, лишённая тепла, тёмные волосы, глубокие, словно холодный океан, глаза. Он напоминал луну — далёкую и недосягаемую. И на этом фоне Хосок ощущал себя полной противоположностью — солнцем, с тёплой кожей, живым голосом, движениями, всегда наполненными энергией, и вечной улыбкой, которая предназначалась для всех.       А ещё Юнги был корейцем. Это не было редкостью в Хогвартсе, но всё равно — среди сотен студентов всегда было легче найти общий язык с тем, с кем вы думали на одном языке, имели схожий менталитет, опыт и юмор — всё это даже незнакомца делало немного роднее.       Но приветствие Хосока осталось без ответа: Юнги просто смерил его ничего не выражающим взглядом и сделал вид, что этого жеста не было. И сказать, что в тот момент Хосок остался невозмутимым, значило бы соврать. Потому что его сердце пропустило удар, и совсем не от страха или обиды.       С тех пор прошло полгода — полгода странной, тихой, упрямой влюблённости солнечного мальчика в лунного. Полгода попыток сказать «привет» в коридоре, поймать взгляд, задать короткий вопрос, попытаться стать хотя бы друзьями. Но каждый раз — одно и то же. Юнги замечал Хосока лишь тогда, когда тот к нему обращался, отвечал односложно (когда он впервые ответил, у Хосока чуть сердце не выпрыгнуло из груди — как мало, оказывается, нужно для счастья), и назвать их общение даже приятельским было тяжело.       Юнги всегда ходил один. За исключением тех моментов, когда заговаривал с первокурсниками, опеку над которыми ему поручили (судя по лицу, в добровольно-принудительном порядке). Но в его одиночестве не чувствовалось пустоты. И, к сожалению, в его ночи не было нужды в солнечном Хосоке.       Вокруг же Хосока всегда было много людей: все хотели с ним поговорить, и он хотел поддержать эту беседу. Но ему, в его ярком солнечном дне, остро не хватало лунного Юнги.       — Бери тарелку, мы идём пересаживаться к Слизерину.       Джин, сидящий напротив, вырывает Хосока из его размышлений.       — Чего? — Хосок переводит взгляд с Юнги на друга.       — Ты и так мысленно сидишь там. Пошли. Я даже, так уж и быть, сам заведу разговор, чтобы ты опять не облажался.       До Хосока доходит, о чём говорит друг, и когда Джин встаёт со своего места, действительно намереваясь отправиться к другому столу, Хосок резко дёргает его за мантию вниз. Чем привлекает удивлённые взгляды пуффендуйцев вокруг. Но даже не замечает этого — он сразу проверяет, не заметил ли этого Юнги, который и в разговорах один на один не замечает Хосока, а тут — в шумном зале с десятками студентов… Но надежда умирает последней.       — Джин, мы не можем туда пойти, — сквозь зубы шипит Хосок на Джина.       — Почему? — искренне удивляется тот. — Нас там кусают?       — Это стол Слизерина.       — Да ты что? — Сарказм так и сквозит. — А я думал, ты сталкеришь табун кентавров.       — Опять твои магловские словечки?       Джин закатывает глаза и отмахивается от слов друга.       — Так и почему же мы не можем с тобой пересесть за стол Слизерина?       — Потому что каждый должен сидеть за столом своего факультета.       Джин молчит и смотрит на него, как на идиота. Долго. И когда Хосок так и не понимает его взгляда, выразительно переводит выпученные глаза сначала на галстук Хосока, пестрящий жёлто-чёрными полосками, а потом — на свой, ало-золотой, кричащий о его принадлежности совсем не к Пуффендую.       Когда до Хосока наконец доходит, он судорожно осматривается вокруг, в поисках спасения, и его взгляд падает на огромные часы.       — Прости, хён, я опаздываю на тренировку, увидимся, — тараторит он вставая.       — Когда врёшь, ты всегда вспоминаешь о корейских манерах! — кричит Джин вдогонку.       Но Хосок уже спешит к выходу, перекидывая сумку через плечо и немного задевая высокого когтевранца, идущего навстречу. Тот, отшатнувшись, едва не сносит ближайший стол под дружный хохот обедающих учеников.       Джин вздыхает и переводит взгляд на стол Слизерина, где сидит причина побега его лучшего друга.       — Интересно… — медленно произносит он, когда замечает, что взгляд Юнги, обычно прикованный к такой увлекательной пустоте, сейчас сопровождает вылетающего пулей из зала Хосока.