Promised night

Зима в этих краях была тягучей, как застывший мед: холод проникал под меховые плащи, заставлял дыхание превращаться в густые облака пара, но настоящего мороза, сковывающего реки, все не наступало. Лагерь шайки Аскеладда был разбит в низине, укрытой от пронизывающего ветра. Награбленного за последние недели было до смешного мало, отчего настроение у викингов было паршивым. Но у Торфинна оно было таким всегда. Ему было семнадцать, и каждый прожитый день был пропитан одной-единственной целью — отомстить. Отомстить Аскеладду, человеку, который отнял у него отца, Торса, и тем самым лишил его детства, наполнив жизнь лишь жаждой мести. Он был невысок, но ловок и быстр, как дикий зверь. Его навыки лазутчика были бесценны для шайки Аскеладда, и Торфинн с готовностью выполнял самые опасные задания, лишь бы получить право на поединок со своим врагом. Каждый раз, когда он возвращался, Аскеладд лишь усмехался, бросая ему вызов взглядом, полным скрытого интереса. Торфинн лежал в своей палатке, свернувшись клубком на жесткой подстилке. Сон не шел — лишь обрывки мыслей, как занозы, кололи сознание. Перед глазами снова и снова всплывало лицо с насмешливой полуулыбкой и пронзительными голубыми глазами. — Аскеладд… — пробормотал Торфинн во сне, подтягивая колени к груди. Его голос звучал хрипло, со смесью отвращения и скрытого яда. — Ублюдок… я… я доберусь до тебя. Он ненавидел его. Каждой клеткой, каждым нервом своего юного, жилистого тела. Но эта ненависть была единственным, что заставляло его просыпаться по утрам.

***

После полудня Торфинн забрался на высокое дерево у лагеря. В руках он крутил кинжалы отца — тонкие, острые, идеально сбалансированные. Единственное наследство. Он метко бросал их, и был уверен, что однажды сможет вонзить их в сердце Аскеладда в честном бою. К дереву подошёл Аскеладд. Он был хорош собой: блондин среднего роста с аккуратной бородкой и усами, около сорока лет, с хитрым блеском в глазах. На нём был римский нагрудник — доспех, который выделял его среди викингов. Он был полукровкой, смесью валлийской утонченности и скандинавской дикости, и это делало его еще более непредсказуемым. Он был стратегом, способным обвести вокруг пальца любого, и его харизма держала в узде целую армию головорезов. Торфинн был для него игрушкой, интересным экспериментом. Аскеладд любил провоцировать его, испытывать его терпение, наблюдая, как юноша кипит от ярости. И вот однажды, после очередного успешного задания, Аскеладд решил, что пришло время узнать Торфинна поближе. Он обратился к нему с привычной издевкой. — Опять тренируешься, малец? — сказал Аскеладд и оперся о ствол дерева. Торфинн спрыгнул с ветки, приземлившись бесшумно, как кошка. — Не называй меня так. Дай мне бой, Аскеладд! Я готов! — Торфинн, — начал он с лёгкой усмешкой, — слышал, ты метко бросаешь ножи. Давай проверим. Попадёшь десять раз из десяти — и мы сойдемся в спарринге. Выпустишь пар. Мишенью была маленькая деревянная дощечка, повешенная на ствол дерева. Торфинн кивнул, сердце билось быстрее. Он бросал кинжалы один за другим, и девять раз попадал точно в цель. Но на десятый раз кинжал соскользнул и упал в снег. — Хм, — улыбнулся Аскеладд, — не так уж ты и совершенен. — Что это значит? — сжал зубы Торфинн. — Ты промахнулся, — мягко сказал Аскеладд, подходя ближе. Его глаза блестели. — А раз так, у меня есть желание. Ты проведешь со мной эту ночь. Наедине. Без свидетелей. — Я не мог промахнуться! Ты что-то подстроил! — взорвался Торфинн. Аскеладд лишь пожал плечами, его улыбка стала шире. Он действительно подстроил проигрыш Торфинна. После его сигнала один из его подчинённых потянул за тонкую нить, прикреплённую к дощечке. После этого она сразу оторвалась, не оставив после себя следов. Сделано чисто, не подкопаешься. — Удача, Торфинн. Или её отсутствие. Уговор есть уговор. Или ты не держишь слово? Гнев и унижение захлестнули Торфинна. Он знал, что Аскеладд способен на любую уловку. Но отказ означал бы потерю лица, а главное — потерю шанса на месть. Он должен был выполнить это унизительное условие.

***

Отделившись от лагеря, Аскеладд и Торфинн нашли заброшенный дом, скорее сторожку, неподалеку от какого-то селения. Внутри было холодно и пыльно, но это было лучше, чем спать под открытым небом. — Разведи огонь, Торфинн, — приказал Аскеладд, осматривая помещение. — И найди что-нибудь, чтобы застелить пол. Торфинн молча подчинился, его лицо было каменным. Поздно вечером, когда луна залила снег мертвенно-бледным светом, Торфинн вошел в комнату. Огонь уже потрескивал в очаге. Аскеладд уже обосновался здесь: на добротной кровати, устланной шкурами, было теплее, чем в грязном лагере. Торфинн чувствовал, как внутри все сжимается от злости и странного предвкушения. Сам не зная почему, он лег на кровать Аскеладда. Его сердце колотилось, а в голове царил хаос. Что он вообще делает? — Что я делаю? — прошептал Торфинн себе под нос, сжимая кулаки. — Я должен его убить, а не… Дверь скрипнула. Аскеладд вошел, не торопясь снимая свой тяжелый нагрудник. Его движения были плавными, почти грациозными. — Согреваешь постель для нашего «диалога», Торфинн? — Аскеладд усмехнулся, бросая доспехи в угол. — Я ведь говорил, что хочу развлечься. Торфинн дернулся, готовый вскочить и бежать, куда глаза глядят, но замер, когда услышал голос Аскеладда, ставший вдруг холодным, как мартовский лед: — Если ты уйдешь, ты покажешь себя трусом, который не держит слова. А если ты трус, то какой из тебя воин? Я уйду, Торфинн. И ты никогда не найдешь меня, чтобы отомстить за отца. К тому же… ты ведь просил меня учить тебя всему? Позволь я покажу тебе, как мужчина управляет страстями другого мужчины. Слова Аскеладда были как удары. Торфинн чувствовал себя загнанным в угол, беспомощным. Бедный Торфинн. Он еще не дорос до противостояния с Аскеладдом, не понимал всей глубины его хитрости и манипуляций. Аскеладд, тем временем, медленно начал снимать свою рубашку. Его тело было крепким, подтянутым, несмотря на возраст. В свои сто семьдесят сантиметров роста, он казался Торфинну, который был чуть больше чем полметра, высоким и внушительным. Светлые волосы, усы и бородка, и эта хитрая, довольная рожа. Как же Торфинну хотелось врезать ему, стереть эту ухмылку с его лица. Торфинн наблюдал за ним, не отрывая взгляда. Тело Аскеладда было сильным и гибким, каждое движение — уверенным. Он был хищником, и Торфинн чувствовал себя его добычей. Аскеладд подошел к кровати и начал раздевать Торфинна. Парень смутился, чувствуя себя абсолютно беззащитным. Торфинн чувствовал, как краснеет от макушки до пят. Аскеладд, выше его на полголовы, казался огромным в тусклом свете свечи. Раздевая парня, он делал это без спешки, словно изучая карту местности перед стратегической битвой. Руки Аскеладда были горячими, мозолистыми, и каждое его прикосновение обжигало кожу Торфинна, вызывая предательскую дрожь. Он ненавидел его. Он должен был ненавидеть его. Но когда Аскеладд, сбросив свою одежду, притянул его к себе, Торфинн вдруг потерялся. В этих руках не было одной лишь жестокости — в них была пугающая нежность. Аскеладд оказался умелым любовником: умел быть грубым, когда того требовал момент, и до одури ласковым, когда нужно было сбить с толку. — Аскеладд… — выдохнул Торфинн, когда его собственные инстинкты взяли верх над разумом. Аскеладд оказался очень хорош в постели. Его прикосновения были уверенными и умелыми, его губы — требовательными. Гормоны буйствовали в молодом теле Торфинна, и он сходил с ума от новых, незнакомых ощущений. Аскеладд резко припал к губам Торфинна. Поцелуй был властным, доминирующим, его рот подчинял себе юношу. Торфинну не хватало воздуха, а Аскеладд словно пил его душу. Тело Торфинна выгнулось против его воли, предательский стон застрял в горле. Аскеладд улыбнулся, торжествуя, и наклонился, чтобы поймать губами резкую кость его ключицы. Аскеладд чувствовал, как под его губами бешено стучит сердце Торфинна — дикий, неукрощенный ритм. Его язык обжег соленую кожу, оставив влажный след, а зубы нашли ту самую точку, от которой тело юноши вздрогнуло как от удара. Торфинн запутался. Он же ненавидел его, не так ли? Но почему тогда было так приятно? Почему его тело отзывалось на каждое прикосновение? Он чувствовал, как его сознание улетает куда-то далеко, в астрал, под натиском бурных ласк. Аскеладд был идеальным любовником. В порыве чувств, когда волна наслаждения захлестнула его с головой, Торфинн произнес имя Аскеладда. — Аскеладд! Почти кричал. Несколько раз. Так как ему было хорошо. Дыхание сбилось. Он кричал имя своего врага, захлебываясь в противоречивых чувствах. Его тело предавало его, отзываясь на каждое движение, каждый глубокий толчок, каждую ласку опытных рук. Все его существование — тренировки, обиды, мечты об убийстве — все это временно ушло на второй план, сгорело в том огне, который разжег Аскеладд. Аскеладд, услышав свое имя, произнесенное с такой страстью, лишь усмехнулся. Его глаза, обычно полные хитрости, сейчас светились каким-то странным, почти нежным огнем. Он прижал Торфинна крепче, чувствуя, как дрожит его молодое тело. — Вот так, Торфинн, — прошептал Аскеладд ему на ухо, его голос был низким и хриплым. — Учись. Учись всему, что я могу тебе дать. Торфинн не мог ответить. Его разум был затуманен, тело горело. Он цеплялся за Аскеладда, как утопающий за соломинку, забыв обо всем на свете — о мести, о ненависти, о своем отце. В этот момент существовал только Аскеладд, его прикосновения, его поцелуи, его тело, которое так умело пробуждало в Торфинне неведомые доселе желания. Когда все стихло, и их дыхание выровнялось, Торфинн лежал, прижавшись к Аскеладду. Он чувствовал себя опустошенным и одновременно наполненным чем-то новым, непонятным. Стыд и смущение начали медленно возвращаться, но они были заглушены странным чувством удовлетворения. Аскеладд погладил его по волосам. — Ну что, Торфинн? Теперь ты знаешь, что такое держать слово. И что такое быть мужчиной. Торфинн отвернулся, его лицо снова горело. Он не хотел смотреть на Аскеладда, не хотел видеть его довольную ухмылку. — Я… я все равно тебя ненавижу, — пробормотал он, но слова прозвучали слабо, без прежней убежденности. Аскеладд лишь рассмеялся. — Конечно, ненавидишь. Это естественно. Но ненависть, Торфинн, может быть разной. И иногда она переплетается с другими чувствами, которые ты пока не понимаешь. Он обнял Торфинна, прижав его к себе. В его объятиях было так тепло. Его дыхание грело шею юноши. — Завтра, — сказал Аскеладд, уткнувшись носом за ухо Торфинна, — мы вернемся в лагерь. И ты продолжишь выполнять свои обязанности. Но помни, Торфинн, теперь у нас есть еще одна связь. И ты не сможешь от нее избавиться так просто. Торфинн ничего не ответил. Он лежал, глядя в потолок, пытаясь собрать свои мысли воедино. Месть. Это было единственное, что вело его. Но теперь, после этой ночи, все стало сложнее. Образ Аскеладда, его прикосновения, его голос — все это отпечаталось в его сознании, смешиваясь с ненавистью, создавая запутанный клубок чувств, который Торфинн пока не мог распутать. Он закрыл глаза, пытаясь заснуть, но сон не шел. В голове крутились слова Аскеладда, его смех, его поцелуи. Торфинн чувствовал себя потерянным. Он ненавидел Аскеладда, но в то же время, что-то внутри него отзывалось на этого человека, на его силу, его ум, его странную, извращенную заботу. Эта ночь изменила его, и он знал это. Он больше никогда не будет прежним. Ненависть… она никуда не делась, но стала какой-то тупой, притупленной. В этот момент Торфинн понял нечто страшное: он не хочет уходить. Не сейчас. Он хочет остаться в этой орбите, продолжать учиться у этого человека, даже если плата за это так высока. Он привязался. И это пугало его больше, чем любая битва.