По плану чувств не было

      Илья Малинин никогда не подпускал кого-то к себе близко. Он чётко делил «друзей» и «коллег по льду» — и никогда не смешивал их. Илья не был из тех, кто боялся подсыпанного стекла в ботинках, слитых фото во время совместного отдыха или неаккуратно брошенной фразы на интервью. Он не боялся, что кто-то навредит. Это была лишь иллюзия личного пространства, спокойствия, в котором он так нуждался из-за повышенного интереса к своей персоне последние годы. Одно дело быть главной звездой на выступлении или в шоу, когда ты ощущаешь как они в тебе нуждаются, но дома хотелось просто смотреть в потолок и переваривать все свалившиеся эмоции. Парадокс заключался в том, что несмотря ни на что найти друзей у него получалось паршиво. Диалоги не шли — интерес приходилось выдавливать из себя, просто чтобы выслушать собеседника. Илья всегда чувствовал себя в сторонке, где-то позади всех этих обсуждений и тусовок. Он, конечно, хорошо относился к тем, кто его окружал. Даже считал Максима Наумова классным парнем, который мог искренне поддержать, казалось, главного соперника в сборной. Только вот подпустить Макса ближе Илья не мог. Держал дистанцию, как и с Алисой, Изабо, Эмбер, Мишей и другими. Находиться в компании его надолго его не хватало, он бросал в след отговорку, что завтра надо на тренировки и отец уже ждёт дома. Окончательно Малинин ощутил своё одиночество, когда понял, что не может с кем-то поделиться болью от прожитого на Олимпиаде. Совесть не позволяла поднимать тему с родителями, вложившими в него столько лет упорных тренировок. А знакомых не хотелось грузить и казаться слабым. Он же бог четверных, ставший легендой, недосягаемым идеалом, что и так позволил себе слабость перед играми и сделал эти чёртовы репосты в социальных сетях. Тогда Илья впервые не задумывался о том, что у него раскрученный аккаунт и кто-то увидит те слова. Просто репост. Так же делали все люди его возраста — поделились тем, что близко. Мама долго причитала, что сыну нужен хороший психолог и он не справился с давлением. Однажды даже расплакалась, потому что Илья молчал и не поделился с ней, тем что у него на душе. А Илья продолжал в тот день слушать маму с такой пустотой, подбирая клишированные фразы, что она не виновата и тот вечер никак не был звоночком о его скором падении с олимпа. После Олимпийских игр всё должно было стать проще. Так, по крайней мере, говорили другие. Да, он облажался в личном зачёте, но вытянул команду, что тоже придавало сил. Золотая медаль лежала аккуратно в коробочке, как символ, что всё было не зря. Не он не поехал на Олимпийские игры в Пекине, быть может, он смог бы тогда быть лучше в Милане. В любом случае Илья понимал, что он в 2022 и он сейчас — это два разных спортсмена и недопуск тогда стал началом чего-то нового. Малинин стал биться о четверной аксель, чтобы федерация понимала кого они недооценили, повысил свои компоненты за четыре года, чтобы перестать быть мальчиком, который строит программы от прыжка к прыжку. СМИ и зрители его обожали, а проигрыш стал отправной точкой для нового цикла и рекордов. Уже совсем скоро должен был стартовать пост-олимпийский сезон, но Малинин впервые чувствовал, что не готов к нему. За лето он лениво отрабатывал контракты, ходил на какие-то мероприятия и практически не светился в социальных сетях, скупо публикуя видео с тренировок, которые так любила публика. Даже попытку пятерного сальхова показал, пускай и не самую удачную, выезд получился тяжелым, но он первый в мире, кто сделал и социальные сети разорвались в овациях. Но помимо всеобщего восхищения было и негодование. Илья, который был раньше везде, резко стал более тихим и менее публичным. За межсезонье его ни разу не видели в компании других участников сборной Америки, что вызвало недоумение, ведь они были такими близкими в Милане, а Илья просто исчез и отдалился от них.

«Малинин слишком высокого о себе мнения, лол.»

«Алиса два раза выкладывала видео, где они ездили отдыхать, где Илья? У него травма? Почему он отдалился от команды?»

«Илья работает над пятерным. Какие тусовки?»

«Он — машина»

«Илья, отдохни, за четыре года ещё успеешь наверстать упущенное»

«Главное не количество, а качество четверных. Сколько можно биться об лёд и не понимать, что судей этим уже не впечатлить.»

«Ему бы дожить до Альп, как бы ему боком не вышел этот пятерной…»

«Отец Ильи — это моё главное разочарование. Ощущение, что он там никому не нужен».

Машина. Отдалился от команды. Пятерной сальхов. Никому не нужен. Дожить до Альп. Головой Илья понимал, что комментаторы несут чушь и не знают, что его родители самые лучшие в мире, как минимум его не гнали на ульра-си, не орали после проигрыша, а просто хотели помочь. Настолько хотели, что уже Малинин ощущал себя неблагодарным сыном, который за пять минут убил все их старания. Они же бегали перед ним, умоляли поделиться тем, что у него на душе, а он не мог. Слова не шли, получались только глупые отговорки и бесконечное молчание, что било по ним. Особенно по маме, что плакала перед ним. Она всё знала, но ждала откровения сына, а тот просто стоял и опускал глаза, как провинившийся щенок. Мама же всегда обнимает, жалеет, так она его любит, безвозмездно и чисто. Даже прокаты не смотрит, потому что от волнения не в силах высидеть эти минуты. Илья даже не спросил у неё смотрела ли она запись произвольной в личном зачёте, потому что если смотрела, то плакать уже будет он, представляя как она вздрагивает при каждом его падении, как замирает дыхание на бабочках и жмурит глаза на сальто. Илья сам не знал откуда нашёл силы и уверенность прыгнуть, но он это сделал, потому что иначе никак, потерять ещё это в прокате — сдаться окончательно. Как же он боялся, что все будут думать, что он отпустил программу, что просто сдался. Никто не знал, что тогда на льду он боролся за каждый проклятый элемент, умолял корпус и ноги вспомнить хоть что-то, но голова просто отказывалась отдавать эти сигналы в тело и тот молился, чтобы этот позор, наконец-то, закончился. Илья завязывал коньки, когда эти воспоминания нахлынули на него перед тренировкой, он бросил косой взгляд на телефон и в сотый раз пообещал себе больше не листать социальные сети перед сном.

***

      Петя последние три дня не мог найти себе места. Внутри было какое-то чувство, которого он не испытывал ранее. Приятное волнение разливалось по телу, окутывая собой и вызывая легкую дрожь в пальцах. Новость о том, что их допустили до мировой арены и в этом году он сможет уже поехать не в нейтральном статусе, а быть полноценным спортсменом: флаг, гимн, федерация и понимание, что ты полноценная часть мира фигурного катания. Единственное, что расстраивало его — он опять будет один. Пётр понимал, что откатать внутренние старты он способен, олимпиада дала внутреннюю уверенность и после неё то волнение, что сбивало с ног, ушло. Если там смог, то и здесь уже бояться нечего. Иногда Гуменник думал о Владе, который был его самым близким другом, тем кто звонил после каждой тренировки в Милане и спрашивал: «Ну, как оно, Петручио?». Так по-друрацки, но каждый раз вызывало улыбку на лице. Влад смог опередить даже его родителей и кричал что-то в трубку после произвольной программы, как будто Петя смог выиграть. Он понимал, что Петя ехал туда не за медалью, а за чистым прокатом и даже грамота за участие — это успех, который он хотел разделить несмотря на тысячи километров разделяющих их. И Петя, и Влад понимали, что поедет кто-то из них и шансов у Гуменника побольше будет, но каждый раз товарищ по сборной отмахивался и говорил, что посоревноваться на мировой арене ещё успеет и Петя должен показать достойные результаты, чтобы России дали ещё одну квоту. Дикиджи не держал обиды за Олимпиаду, за единственную квоту, он всё понимал. Это же зависит не от Пети. И он достоин этого, как никто другой. — Завтра контрольные прокаты, ты как? — Влад похлопал по плечу друга и на его лице была улыбка. — Готов завтра показать, что приготовила наша олимпийская звёздочка? Готов порвать всех на международке в этом году? — Влад, ты слишком сильно веришь в меня. Петя убрал наушники в кейс. На улице стояла приятная осенняя погода. Пару дней назад в Санкт-Петербурге была неделя дождей и ощущалась свежесть в воздухе, прохладный ветер трепал волосы и пару прядей из-за этого падали на лицо. Встречи с Владом перед сезоном — это старая традиция, которая зародилась пару лет назад. Петя был уверен, что выжимать из себя все соки перед контрольными прокатами смысла нет, а снять напряжение и войти в сезон в хорошем настроении — лишним не будет. Тем более завтра не будет же соревнований, многие спортсмены выходят на лёд без готовых костюмов и даже программы, которые могут меняться вплоть до первого этапа Гран-При. Вероника Анатольевна в этом году загорелась из-за новости о выходе страны из бана и подготовила Петю за лето на все сто. Программы поставили ещё в июле, а костюмы забрали на прошлой неделе. Могли бы раньше, но тут Дайнеко подходила к каждой детали с особым трепетом и несколько раз меняла эскизы. Она так загорелась мыслью, что они поедут на мир, и это будет не просто исключение из правил, а полноценное участие. — Петя, а кто если не ты? Ты у нас на олимпиаде всем нос утёр, чемпион всего и вся у нас, — Влад гордо посмотрел на друга, запрокинув голову назад. — Представь, выходишь на лёд и говорят на весь зал: «Чемпион мира 2027, чемпион Европы 2027, чемпион этапов Гран-При и финала!» — Ты слишком далеко смотришь, — он отвел взгляд в сторону, но от слов друга стало хорошо. — Мне бы хоть где-то в топ-3 попасть, а ты уже мне золото навешал. Может я там первый с конца буду. — Вот херню несёшь, Петручио. Европу ты точно порвёшь, кто там круче тебя? — он выдержал короткую паузу, не получив ответа, продолжил. — Никто, верно. Ты лучший был на олимпиаде среди всех европейцев, а это без какого-то рейтинга. Ты — пустое место для судейства был, прости. А ты им шанса не оставил. Топ - 10 мира, Петь, если бы не эта муть с музыкой в короткой, то стоял бы с медалькой. Может быть и Мишу подвинул. Петя шёл рядом с Владом, который размахивал руками и бурно поддерживал сокомандника. В такие моменты Петя радовался, что фигурное катание подарило ему такого человека рядом. Карьера рано или поздно подойдёт к концу, но он был уверен, что дружба с Владом будет и дальше. Он ворвался в его спокойную жизнь и навёл здесь свои порядки. Бесконечный запас оптимизма и энергии, которые были у этого парня заряжали и давали уверенность в завтрашнем дне. Как можно унывать, когда рядом этот вихрь? Петя в целом не сразу подпустил Влада близко к себе, присматриваясь к нему. У Дикиджи всё просто по жизни, как и у Пети, но у того была легкость, он ощущался как лепесток, летевший куда подует ветер. У Петра — это выдержка, спокойствие и какой-то постоянный анализ в голове, что держал всю жизнь на плаву. Для публики он был смешным парнем, что выдавал прикол за приколом, но на деле это просто выстроенная система, что работала. Всё же стратегия в жизни Гуменника присутствовала и работала отменно, стоит признать. — Малинина порви! — резкая фраза выбила из своих мыслей Петра и он непонимающе посмотрел на друга. — Давай, ты должен нагнуть его. Покажи, что могут наши фигуристы. — Куда мне до него с его пятерным сальховом? — Думаешь он его прыгнет? После фиаско с четверным акселем ему будто стоит придержать это идею. Не стоит ему рисковать, — хмыкнул Влад. —Ты на Байкале прыгал четверной аксель, брат, давно думаем о рисках? — Мне и терять нечего было, — подметил Влад, пряча руки в карманы. — Так я хотя бы о себе заявил, но заметь, его не было ни в одной моей программе. — И в этом году не будешь прыгать? — Не буду, только на прыжковом разве. Он у меня очень нестабильный и я не хочу целоваться со льдом во время проката. Не думаю, что этот порыв оценят судьи. У меня и так два прошлых сезона прошли смазано, дай хоть на пьедестал России зайти, ну. — Тебя там не было только в прошлом году. — И что? Ты не скучал по мне рядом? — он засмеялся и пихнул в бок Петю, что подхватил его настрой. «Малинина порви!». Задачка со звёздочкой, конечно, всё в жизни бывает, но даже ситуация на Олимпийских играх — это не Гуменник порвал, а Илья сломался и то, даже с еле откатанной программой их разделяло всего ничего. Он был слишком хорош в короткой программе, а Петя напортачил и пускай музыку поменяли он же не первый год катает. Опыт программ за пару дней уже имел, а тут просто подогнать материал под другую песню. Да, и в целом Пётр не считал этот прокат лучшим в жизни. Спасибо, что с двенадцатого места смог подняться повыше и уже успех. Обидно, конечно, что баллы в произвольной порезали, но это всё ещё лучший результат страны за много лет. Наверное, он молодец. После Милана Петя часто вспоминал слова Родниной, что выигрывает не тот, кто сильнее физически, а тот кто сильнее психологически. Что-то дельное действительно было в этом. Миша, на которого никто не ставил, стал победителем и справился со страхом, даже сам Гуменник смог собраться и показать Онегина именно таким, каким они видели его с Вероникой Анатольевной когда ставили программу. А Илья развалился… С таким грохотом упал с олимпа, что содрогнулись все. Потом собрался, снова забрал золото чемпионата мира и исчез. Не заметить этого Петя не мог, почти всё лето тишина в социальных сетях и всё меньше шумихи в СМИ. «Интересно, а как он там?» Это мысль резко появилась в голове у Пети, но так же быстро он от неё отмахнулся. Какая ему разница? Они же пару раз пересекались, пошутили между собой и сделали фото на память. За все полгода не было ни одной весточки, хотя Пётр был бы и не против написать, но что им обсуждать. Куда пропал Илья? Не настолько близки. Рассказать, что скоро они снова будут на одном льду? Скорее всего Илья и так в курсе. Скинуть мем? Это глупо, он даже не посмотрит. А больше идей у него и не было. Петя опять выпал из разговора с Владом, пока тот что-то рассказывал с явным удовольствием. — Вот представь, одиночники, пары, танцы и все русские забрали золото на Олимпиаде в Альпах. Надо им утереть нос за все санкции и дисквал, да? Прикинь, а ещё мы медали в команде заберём! — Влад, ты как к этому пришёл? — Ты опять меня не слушал, а, — это был не вопрос, а констатация факта. Влад уже привык, что его товарищ время от времени уходил в себя. Не в первый же раз ему нужно объяснять, то что он упустил в диалоге. — Короче, ты едешь с нашими. Вы наработаете стране рейтинг, нам увеличат квоты и к Альпам у нас по две квоты точно будет на каждый вид. Там мы с тобой твою стратегию отработаем и забираем два места пьедестала у мужчин, остальные как хотят, но золото точно берём везде. Возвращаемся домой, а мы герои и любимцы, За нас бренды драться будут, прикинь, я лицо «Nike». Будет во всех магазинах в России моё лицо, какую-нибудь коллабу запустим, буду ходить такой важный и такой: «Кто носит фирму Addidas…», — Владу не дал закончить резкий смех Пети. Он остановился и закатил глаза, глядя на фигуриста, что не разделял его фантазий. — Ты чего? Я о будущем думаю, мне же надо повышать позиции в топе «30 до 30». Чем тебе моя стратегия не нравится? — Ученик, твоя стратегия уже ломается на твоих кроссовках, — Гуменник тыкнул пальцем на обувь Дикиджи. Фигурист стоял в новеньких Ozweego, которые купил на днях и записывал кружок с распаковкой Пете. — Как объяснять будешь? — Так, стоп, — Влад возразил. — Пока контракта нет, то и взятки гладки. Тем более тренируюсь я в основном в найках весь с ног до головы, а это так. Знаешь, ты бы мог и поддержать мои мысли. Я же о нас всех думаю, брат. Петя ничего не ответил, а лишь кивнул, как бы показывая этим жестом, что он согласен и спорить больше не будет. Дальше разговоры были наполнены какими-то шутками, воспоминаниями и тема олимпиады не поднималась. Набережная Невы у станции метро «Елизаровская» в поздний вечер погружается в мягкий полумрак, где уже нет солнца — только спокойное дыхание города. Вода тёмная, почти чёрная, отражает редкие огни фонарей и далёкие окна домов, разбивая их в лёгкой ряби. Два друга идут вдоль парапета, негромко переговариваясь — их голоса растворяются в тишине, смешиваясь с плеском воды и редким шумом проезжающих машин. Воздух свежий, чуть прохладный, и в нём чувствуется близость реки и уходящего лета. В такие моменты кажется, что город становится ближе и теплее, а разговоры — важнее и искреннее. Петя идёт вдоль тёмной Невы и вдруг ловит себя на странной мысли: чем больше он всматривается в её глубину, тем яснее узнаёт в ней себя. Снаружи — спокойствие, ровная поверхность, отражающая чужие огни, будто всё под контролем. А внутри — тяжёлое, упрямое течение, которое не видно с первого взгляда, но оно всегда движется, не давая остановиться. Ему кажется, что, как и река, он несёт в себе слишком многое — обрывки разговоров, старые решения, невысказанные слова. И даже если с берега всё выглядит тихо, где-то глубже всё равно идёт своя, непрерывная борьба за движение вперёд. Гуменник понимает, что похож не только на неё — но и на весь Петербург сразу. Такой же сдержанный снаружи, чуть холодный на первый взгляд, будто не спешит раскрывать себя каждому встречному. В нём, как и в городе, переплетаются свет и тень: тихие набережные и шумные проспекты, ясные мысли и запутанные чувства. Он носит в себе ту же северную стойкость — умение жить среди ветров, перемен и долгих серых дней, не теряя внутреннего ритма. И, как Петербург, он остаётся живым именно в этом контрасте — немного строгим, немного уставшим, но по-своему притягательным и настоящим. Петя думает, как легко с Владом говорить: без лишних слов, без необходимости что-то доказывать. В этих мыслях нет громкости, только спокойное ощущение надёжности — будто где-то рядом есть человек, который поймёт даже без объяснений.Он невольно улыбается, думая о их разговорах и настоящих моментах поддержки, которые не бросаются в глаза, но остаются внутри надолго. В мире, где всё часто требует усилий и концентрации, дружба с Владом кажется чем-то тёплым и устойчивым — как тихий свет в окне на тёмной набережной. И от этого становится чуть легче идти дальше. Пётр Гуменник иногда ловит себя на мысли об Илье Малинине — не о сопернике, а скорее о человеке, с которым их пути могли бы пересечься иначе. Он думает: смогли бы они по-настоящему подружиться? В Илье есть эта почти неостановимая энергия, стремление идти дальше всех границ, как будто ему мало просто быть сильным — нужно постоянно доказывать невозможное. Пётр чувствует, что рядом с такой силой он бы, возможно, замкнулся чуть больше, стал бы осторожнее в словах, но в то же время — тянулся бы за этим уровнем, учился бы у него смелости. И в этот момент в его мыслях возникает Влад Дикиджи — как противоположный, но не менее важный ориентир. С Владом всё иначе: там нет внутреннего напряжения или попытки соответствовать, только спокойное понимание и ощущение, что можно быть собой без оговорок. Если Илья — это движение вверх, вызов и постоянный рост, то Влад — это устойчивость, опора, тихое «ты уже достаточно». Это про состояние, в котором можно быть не на пике формы, можно сомневаться, можно ошибаться — и всё равно оставаться принятым. Означает, что ценность его не сводится к его достижениям или сравнению с другими. Это тихое, почти незаметное чувство опоры: тебя видят не за то, что ты сделал, а за то, кто ты есть. Какая-то нелепая шутка проскальзывает от Влада — простая, чуть абсурдная, с тем самым лёгким юмором, который не требует реакции, но почему-то всегда попадает точно в настроение. Пётр невольно улыбается. И в этом моменте его вдруг накрывает ясностью: вот оно. Рядом с Владом не нужно быть «лучшей версией себя». Можно просто быть. Они встречаются взглядами и Пётр неожиданно для самого себя говорит: — Слушай… я, наверное, редко это говорю. Но я правда очень ценю тебя. Прям… сильно. С тобой как-то спокойно. Как будто… я уже нормальный такой, какой есть. Слова выходят неровно, но честно. Он чуть отводит глаза в сторону, будто не привык говорить подобное вслух. Влад сначала реагирует по-своему — лёгкой улыбкой, почти шутливо, но потом его выражение меняется. В этих словах нет пафоса, нет натянутости — только живая, простая искренность. И это цепляет. — Ты и так нормальный, — тихо отвечает он, уже без привычной иронии. — Я думал, ты это знаешь. Пауза становится тёплой, почти ощутимой. И без лишних слов они просто делают шаг навстречу и обнимаются — по-дружески, крепко, без неловкости. В этом объятии нет громких жестов, только подтверждение: они рядом, и этого достаточно. И Пётр в этот момент вдруг понимает — вот так и звучит на самом деле это простое «ты уже достаточно». Не как мысль. Как чувство, которое передаётся без слов.