Поджигатель

      Если честно, то дела не очень, и вся картина рушится, потому что все, что видит Антон в эту ночь, — это бурые пятна крови.       И не ему она принадлежит, даже.       Пора бежать, но ноги… Нет чувства, что они подвластны его импульсам мозга. Чужие. Кукольные.       Все повторяется, когда наступает момент закрыть глаза. Антон бегает за одной и той же фигурой, которую прекрасно слышит, чувствует, осязает, но никогда не видит. Он знает, когда его голос дрогнет и с каким тембром тот растянет его имя и куда поставит ударение. Они, можно сказать, близки, но наутро Шастун никогда не может понять, кто же именно за ним бегает и кого сам хочет найти каждую ночь. Имена, образы всех давних приятелей и коллег соединены в его мозгу в один общий узел, который он беспорядочно пытается распутать. Ему ли одному снятся эти пятна, пятна крови на асфальте забытой улицы?

///

      Мужчина делает шаг, и лужа у его ног растет. Забавно, но Паша так и не понял, откуда именно кровь хлещет, ведь ничего не ощущает. Он много бежал, бежал по мертвым проспектам и дворам большого города, лишившегося всякого света. Пока отсутствие света было единственное, что Воля заметил. И эта тревога, что опоздал, — не отпускает его никогда в этих поисках.       Мало старался, мало думал и упустил.       Но кого?       Каждый свой сон Павел так никого и не находит, хоть и слышит речь и даже иногда может разобрать его слова: Поджигатель сжигает мир дотла, Чтобы почувствовать его тепло. Поджигатель не чувствует пепла под ногами.       Каждый раз Воля остается здесь, на большом мосту, озаренном лунным светом, и только сердечный ритм в нем бушует сильнее, чем волны реки. И на этом моменте он замечает обманку — эти дома в округе никогда не имели граней, и бежал он в пустом павильоне, что перевидал за жизнь тысячи. Может, за этими коробами прячется тот, кто ему так нужен?       Павел заперт и почти не слышен. Чувствует только тепло, которое дают его обмороженным стопам старые половицы. Тело измученно сильно, но, кажется, бояться стоит не боли.       — Где ты? — так и останется не произнесенным вслух.

///

      Поразительно, как странно устроен человеческий мозг, что поутру удастся забыть все, что проходил во сне, и вспомнить в тысячекратном размере каждую деталь в момент, когда перестанешь моргать в постели, и тут начинается самое интересное.       Павел не ищет, потому что чувствует ложь и в этих видах.       Весь горизонт перед глазами словно вырван из мрачного пейзажа ада — небо тяжело нависает, раскалённое и безжизненное, а земля под ногами кажется выжженной и треснувшей. Хочется верить, что никто никого не окунал головой в керосин, что это все не чья-то жестокая игра, а просто страшный сон. Пятна крови давно засохли и запеклись на брусчатке мостовой, превратившись в тёмные, почти каменные следы. Они тянутся цепочкой, словно оставленные огромным чудищем, которое прошло здесь незаметно, оставив после себя лишь мрачные знаки присутствия.       А терпение Шастуна иссякло окончательно. Антон чувствует, чувствует, как сильно стал близок к нему. Каждый фрагмент местности, где ему суждено было вновь упасть, он помнил с поразительной точностью, и только лицо искомого всё также остаётся одним большим бесцветным мазком, а кровь такая тёмная, что не верится, что принадлежит живому человеку.       Фальшивая, фальшивая игра, где участники жалеют, что ещё не спят. Павел забывает, что накануне не запирал входную дверь, и в панике пытается успеть спрятать клинок. Но спешка обернулась для Воли трагедией – неизвестный оставил старшего в ловушке, окутанном пламенем.       Антон помнит, что не любит огонь. Но сейчас его желание было иным – он хотел просто владеть им, управлять этой стихией, которая так угрожала ему когда-то. Его мысли метались между страхом и странным, почти болезненным стремлением подчинить себе пламя, которое могло стать его прекрасной местью или общей гибелью.

…

— Ты повёл себя очень надменно: встретил Бога-лжеца и понадеялся, что тот оправдает все твои поступки и согласится с ними, как хотел, чтобы это сделал я.

Но скажи, почему я лежу в окровавленном мешке и не слышу твоих молитв? Может, однажды ты одолеешь это пламя и расшифруешь мою речь до конца.

Прости, что когда-то любил меня.