cheesy way

Оскар во все глаза смотрит на трусики, лежащие на раковине. Маленький клочок ткани, который словно угрожает ему. Если бы его попросили описать их объективно, он бы так и сделал. Белые, скорее всего, шелковые, хотя он не из тех, кто разбирается в одежде. В них нет ничего особенного, просто заурядное женское белье. Немного просвечивают, но без лишних деталей. Сам бы он такие не выбрал. Он вздыхает, глядя на свои спортивные штаны. Нужно было лучше подумать, прежде чем соглашаться на просьбу Ландо. Или хотя бы обговорить детали. Оскар закатывает глаза и скидывает одежду одним махом, решив, что лучше сорвать этот пластырь быстро. Оскару не нравится белый. Ни этот оттенок, ни какой-либо другой, и тот факт, что ему сейчас предстоит надеть это, ничуть не помогает. Этот цвет ему совершенно не идет. Ландо, во всяком случае, всегда говорил, что черный больше в его стиле. Он зажмуривается, прежде чем схватить трусики, и отказывается открывать глаза, пока не натягивает их. Должно быть, он выглядит совершенно глупо. Ткань неприятно ощущается на коже. Особенно там, где она касается его расслабленного члена. Но прикрывают они всё довольно неплохо. Оскар предпочел бы не задумываться о том, говорит ли это что-то о его размерах. Наверняка Ландо просто купил их на размер больше именно для этой цели. Он случайно бросает взгляд в зеркало и радуется, что футболка достаточно длинная и доходит до середины бедер. Господи Иисусе. Он чувствует, что сам не понимает, что творит, и от этого в животе оседает неловкое раздражение. Оскар никогда не любил выставлять себя напоказ. На самом деле, если уж на то пошло, он довольно консервативен в сексе. Ему просто нравится Ландо. А Ландо нравятся всякие вещи. Заниматься этими вещами с ним. И Оскар не может отрицать, что он достаточно странный, чтобы соглашаться на любую затею Ландо. Когда Ландо предложил эту игру с переодеванием, Оскар спросил, не личное ли это. Может, он на самом деле хочет трахнуть девушку? Ландо отверг теорию Оскара, прижав его к холодной стене своей гоночной раздевалки. Мне просто нравится играть с тобой, — сказал тогда Ландо, запуская правую руку глубоко в штаны Оскара. Два стука в дверь заставили Оскара вздрогнуть, и он чуть не запрыгнул в раковину. — Не входи! — выпалил он, запыхавшись. — Остынь, приятель, не войду, — Ландо приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку. — Там... э-э... остальное? Оскар замечает розовый бумажный пакет, который раскачивается так, словно пытается его загипнотизировать. Он быстро выхватывает его, не желая, чтобы Ландо увидел его раньше времени. Он всё еще ментально к этому не готов. — Спасибо. — В любое время, — Ландо закрывает дверь. — Я буду... хм... здесь, в спальне. Да. В спальне. Если что понадобится, ну, ты понял. Оскар невольно расплывается в улыбке от мысли, что Ландо там, за дверью, переминается с ноги на ногу от предвкушения, бушующего в венах. Это придает ему капельку смелости. Знание того, что за пределами этой душной ванной Ландо покорно его ждет. Но когда он открывает пакет и достает пару гольфов и нечто, похожее на платье-комбинацию, эта решимость мгновенно испаряется. Он будет выглядеть нелепо. Это... это просто не сядет как надо. Гольфы до бедра — белые, как и комбинация. Вообще всё белое. Оскар уверен, что край будет слишком туго впиваться в его бедра. Нужно было сказать Ландо, чтобы тот остановился на обычных скучных носках по лодыжку. Но он всё равно их надевает, отмечая про себя, что хлопок приятнее кружева, он хотя бы не колется. Оскар не совсем понимает, что делать дальше. Он поворачивается к зеркалу, полный решимости встретиться лицом к лицу с тем, что сейчас увидит. Но когда он снимает футболку и видит себя в этих унизительных трусиках и дурацких гольфах, ему становится стыдно от того, что ему нравится. Оскар пристально смотрит на платье. Оно похоже на те, что женщины надевают для сна или чтобы порадовать мужей в медовый месяц. Простое, шелковое, никаких ленточек или излишеств. Он почти благодарен Ландо за то, что тот не ударился в крайности. Оскар бы просто сгорел со стыда, если бы ему пришлось надеть рюши. Он одевается методично. Так же, как когда его отправляют на интервью: выключить чувство стыда и просто делать. Быстрее наденешь — быстрее всё закончится. Свет, камера, мотор. Ткань скользит через голову, касается кожи, спадает свободными складками, готово. Оскар остро ощущает свои плечи. Внезапно его кости стали отчетливо видны, словно попав в свет прожекторов. Тело осталось прежним, но выглядит иначе. Этот наряд словно делает его мягче, подчеркивая изгиб талии и грудь. Вырез, должно быть, был рассчитан на формы побольше, чем у него. Хотя ткань и прилегает к телу, там особо не за что ухватиться. Тем не менее, ему нравится, как она на нем сидит. Единственная вычурная деталь — подвязка. Декоративная. Всего одна. С ней проблем меньше всего, ведь она, как и весь комплект, довольно простая. Никаких украшений, он по-прежнему ничем не приукрашен. Оскар больше не смотрит на себя в зеркало. Он сможет выйти так. Должен смочь. Иначе он рискует остаться в этой ванной навечно, в душевой кабине вполне хватит места, чтобы поспать. Открыть дверь оказывается легко, он и не запирал её с самого начала, не видел в этом смысла. Его доверие к Ландо граничит со слепотой. А вот сам выход, напротив, дается тяжело, словно на плечи взвалили непосильный груз. Это похоже на потерю контроля над болидом прямо перед столкновением со стеной. Он заставляет себя сделать этот шаг. Ландо там. Он же обещал. Он сидит на краю кровати в одних боксерах и простой черной футболке. Всё тот же, до боли он. Его правая нога подергивается, возможно, он нервничает, гадая, не перегнул ли палку. Но как только он поднимает взгляд, движение прекращается. Наступает мгновение, которое можно сравнить только с внетелесным опытом. Пропасть между ними, старый ковер и руки Оскара, судорожно тянущие вниз подол платья, будто это может сделать его хоть немного длиннее. Обрывки воспоминаний о временах, секундах, минутах, часах, когда Оскар вот так же запросто стоял на кухне у Ландо. Всё сводится к этому перелому. К их собственной звезде, раскаляющейся перед самой гибелью. Ландо смотрит на него и видит гораздо больше, чем следовало бы. — У тебя... э-э... ужасный, просто ужасный вкус на такие вещи, — говорит Оскар, пытаясь разогнать плотность, сковывающую легкие. Последовавшая за этим тишина кажется порочной. И всё же она отличается от тех пауз, что случались у них раньше. В ней меньше сомнений и больше растерянности. Ландо не злится на Оскара, так что охватившее его чувство далеко от страха перед необходимостью подбирать слова. Это не та тишина, что повисает после гонки. Ландо моргает, и выражение его лица просто сводит с ума. — Я... блять. Блять, ты выглядишь... — Его взгляд медленно ползет вниз. — Ты что, надел на себя... типа, вообще всё? Оскар чувствует, как пылают щеки. Но ведь именно это он и должен был сделать с самого начала, разве нет? — Ну, вроде того. Ландо, кажется, пробирает дрожь. — Можно мне посмотреть? Оскар не знает, что ответить. Да. Ага. Конечно. Валяй. Ему хочется хотя бы немного контролировать ситуацию, поэтому он делает вид, что раздумывает, и лишь затем кивает. Скрытого от глаз осталось немного. Грудь Оскара прикрыта до самого паха, а всё, что ниже — как на ладони. Ландо видит эти нелепые носки, чьей расцветке не помешало бы добавить жизни, и одинокую подвязку, вцепившуюся в бедро. Платье тоже справляется так себе — оно так и норовит задраться при каждом шаге. Оскар замирает прямо между раздвинутых ног Ландо. Глядя вниз, он видит его полуэрегированный член под боксерами. Если бы только на самом Оскаре было хоть что-то из хлопка, потому что текстура этих трусиков начинает его немного изводить. Он задирает шелк выше, игнорируя унизительную застенчивость, которая комом застряла в сердце. — Блять. Холодный воздух от кондиционера бьет в спину, но именно от прикосновения пальцев Ландо Оскара пробирает дрожь. Он смотрит вниз, наблюдая, как Ландо нежно ласкает подколенную впадину, поднимаясь выше. Его ноготь оставляет след, прежде чем зацепить тазовую кость Оскара, и Ландо прижимается к ней поцелуем. Оскару чертовски стыдно видеть, как его член реагирует на всё это в таком нелепом белье. Ландо запечатлевает еще один поцелуй чуть ниже пупка. — Ты побрился, — произносит он, и Оскар чувствует его влажный язык там, где обычно проходит дорожка волос. Ему интересно, понравилось ли это Ландо — то, что он побрился ради этого случая и навел марафет специально для него. Скорее всего, да. И от этой мысли Оскар понимает, что готов пройти через весь этот унизительный момент снова и снова. Он не вдумывается слишком глубоко в то, что это значит. — Да, побрился. Ландо поднимает на него взгляд, и Оскару кажется, что в нем читается истинное обожание. Его глаза блестят, он, должно быть, хочет этого до безумия. Его поцелуи стремятся ниже, подбираясь опасно близко, прежде чем Оскар запускает пальцы в его кудри и тянет Ландо назад. — Я разве говорил, что тебе уже можно меня трогать? Ландо скулит и хмурится так, будто ему только что запретили играть в его дурацкие компьютерные игры. Избалованный. — Оскар, пожалуйста, я... Он не договаривает. Оскар слегка толкает его назад, чтобы освободить место и забраться к Ландо на колени. — Господи, Оскар, ты... — Руки Ландо ложатся на его талию, а одна из них поглаживает спину. — Ты же шутишь, да? Можно мне... Оскар слегка качает бедрами, просто чтобы устроиться поудобнее. Он чувствует, как твердый член Ландо упирается ему в бедро. Ландо стонет, и его пальцы впиваются в кожу Оскара так сильно, будто он хочет прощупать его кости. — Я думаю, — начинает Оскар, пока Ландо прячет лицо у него на шее, покусывая кожу, — тебе нужно попросить очень вежливо, если ты этого хочешь. Ландо вздыхает и переключает всё свое внимание на Оскара. — Можно мне тебя трахнуть? — Он пытается дотянуться для поцелуя, но Оскар ему отказывает. — Пожалуйста? Оск, ну пожалуйста, можно? Я сделаю всё в лучшем виде, обещаю. — Правда? — Да... да... я... — Его руки, большие и шершавые, сжимают задницу Оскара, пальцы буквально отпечатываются в мягкой плоти. — Я трахну тебя так хорошо, именно так, как ты хочешь, обещаю. Пожалуйста. Оскар, пожалуйста, пожалуйста. Это выглядело бы жалко, если бы не заводило Оскара до безумия. Теперь он чувствует это при каждом движении. Он и сам твердый, и ткань трусиков натягивается от возбуждения. — Ладно. Оскар падает на кровать, увлекая Ландо за собой, тот прижимается своим огромным, ставшим почти беспомощным от желания членом к едва прикрытому заду Оскара. — Но мне нужно сначала подготовиться, верно? И, думаю, ты будешь на это смотреть. — Что? Ландо едва успевает осознать сказанное, как Оскар уже отстраняется. Оскар пытается играть на публику, что для него совсем нетипично, поэтому в итоге он просто выгибает спину, доставая лубрикант из ящика. Ландо что-то бормочет, Оскар видит, как тот ласкает себя через ткань, тупо уставившись на него. Оскару это слишком нравится. Потерянный вид Ландо, который сидит неподвижно — возможно, боясь, что любое резкое движение отдалит его от желаемого. А хочет он этого так сильно, что это почти физически ощутимо. Оскару нравится видеть его таким собранным. Послушным. Он щедро смазывает пальцы лубрикантом. Опять же, это не в его духе пытаться казаться кем-то большим, чем он есть, но Оскар действительно хочет заставить Ландо изнывать. От жажды. По нему самому. Его ноги раздвигаются. Легко. Оскар мог бы попробовать сделать это на четвереньках, но он хочет видеть лицо Ландо. Он хочет, хочет и хочет. Оскар ничего не снимает. Вместо этого он просто отодвигает трусики в сторону, оставляя их так, и вводит внутрь два пальца. — Оскар... блять, дай мне сделать это за тебя, пожалуйста. Видеть его таким, слышать его, это уже слишком. Оскар смотрит в потолок, затаив дыхание, шелк на коже начинает раздражать. Пальцы Ландо были бы куда лучше его собственных. Наверняка вошли бы глубже, и Оскару не приходилось бы каждый раз подаваться бедрами вниз. Оскар ненавидит то, как сильно ему нравится об этом думать. Он вскидывает взгляд, слизывая влагу с губ кончиком языка. Ландо терпеливо ждет: его член на виду, твердый и почти жалкий в своем нетерпении. Белья на нем больше нет, старой футболки тоже. Он полностью обнажен, но не касается себя, словно ждет позволения Оскара. — Сюда, — командует Оскар, и Ландо повинуется, подползая ближе. Его руки тянутся к повязке, оттягивают её, обнажая красный след на бледном бедре Оскара. — Я тобой тоже займусь. Ландо слегка наклоняет голову: — Хм? Оскар усмехается. Лубриканта на пальцах показалось мало, поэтому он берет флакон и щедро льет его на ладони. Он ничего не объясняет, просто меняет позу, садясь ближе к Ландо — так, чтобы тот оказался зажат между его ног, словно Оскар намерен приковать его здесь навсегда. Его движения теперь менее осторожные. Он не столько пытается довести Ландо до разрядки, сколько хочет хорошенько его смазать. И всё же он не может удержаться, чтобы не приложить немного усилий. Ландо дергается, подаваясь бедрами вверх навстречу ласке Оскара. — Веди себя хорошо, ладно? — осаживает его Оскар, замирая рукой на горячем члене Ландо. Он горячий. Глупый. Почти лихорадочный, будто в каком-то маниакальном припадке. — Ты ведь можешь сделать это для меня, не так ли? Ландо быстро кивает. — Всё что угодно. — Я так и думал. Оскар водит рукой вокруг его головки, наблюдая за тем, как темнеют глаза Ландо, как его самоконтроль трещит по швам, проскальзывая сквозь дрожащие губы. — Думаю, ты готов, — он отстраняется, слыша далекий всхлип в ответ. Затем Оскар поудобнее устраивается на постели, обхватывает затылок Ландо и чувствует, как его тело накрывает его сверху. — Теперь можешь меня трахнуть. — Спасибо... спасибо, спасибо тебе огромное, блять, блять. Ландо мычит, на секунду теряясь, прежде чем осознать сказанное. Взгляд Оскара следит за его неуклюжими действиями: Ландо задирает платье и прокладывает путь поцелуями вверх к ребрам. Оскар всхлипывает, издает короткий стон, когда Ландо добирается до его сосков. Тело горит, а ноги дрожат, обхватывая талию Ландо. — Красивый, — произносит Ландо, томно отодвигая трусики в сторону, повторяя недавний жест Оскара. Он вталкивается внутрь со стоном, с приоткрытым ртом и тяжелым дыханием. Он крупный, и требуется секунда, прежде чем он входит полностью. Оскар с удовольствием принимает каждый дюйм, который буквально разрывает его изнутри. Оскар думает, что может кончить только от этого. От этого зрелища, скрытых сторон Ландо, которые позволено видеть только ему — такого ошеломленного и нуждающегося. Он остро ощущает, как шелк сдавливает его член, когда Ландо уже глубоко внутри. Ткань немного царапает сбоку, впиваясь в тазовую кость. — Ланд... о, — вскрикивает он между одним толчком и другим. — Ах... сними, это... — он хлопает ладонью по бедру, шелк под его пальцами уже влажный. Ему почти кажется, что Ландо проигнорирует его, однако тот наматывает трусики на руку и просто рвет их. Это не причиняет боли и не обжигает так, как должно было бы. А если и обжигает, то это чувство смешивается с острым удовлетворением, которое Оскар всегда испытывает, когда Ландо трахает его грубо. Должно быть, любовь похожа на это. Обнаженная и открытая, грешная, грязная. Он вполне мог бы назвать её извращенной. Или, может быть, именно то, как это делает Ландо, заставляет Оскара терять голову. Кажется, его грудь вот-вот расцветет, когда дорожка поцелуев начинает подниматься по шее. — Тебе больно? — спрашивает Ландо, теперь двигаясь намеренно, легко входя и выходя из Оскара. — Такой красивый. Оскар чувствует, как это чувство пузырится в животе, лишая чувств и парализуя мышцы. Ландо ускоряется, словно чувствуя это. — Ты... черт возьми, Ландо... тебе это и правда нравится. Нет нужды озвучивать, о чем он говорит. Платье, гольфы, вся эта неловкость, через которую Оскар проходит ради него. Он мог бы сделать это снова. Блять, в следующий раз он, чего доброго, наденет что-нибудь розовое. Что угодно. Оставшаяся на торсе одежда трется о кожу, угнетая его в этой похотливой манере. — Да, — он прикусывает плечо Оскара. — Ты мне так нравишься. Это одна из тех фраз, которыми они делятся нечасто. В основном потому, что оба слишком сдержанны для такого, но когда это случается, Оскара пробирает дрожь. Он кончает себе на живот. Опустошенный, невесомый. Его сперма разливается между их телами, пока Ландо ищет свою собственную разрядку. Он уже далеко, более податливый и глупый, чем когда-либо. Мог бы сам положить голову на плаху, если бы его попросили. — Ты кончишь для меня? — спрашивает Оскар, перебирая волосы на его затылке. — Наполнишь меня собой, да? Его пальцы оставляют отпечатки на языке Ландо, давая ему за что-то ухватиться, пока тот заполняет Оскара своей спермой. Его каре-зеленые глаза кажутся пугающе затуманенными, расфокусированными, рот всё еще приоткрыт. Он запредельно далеко. Ландо всё еще глубоко в нем — так, словно пребывание внутри Оскара может спасти его от преисподней. Его член пульсирует при каждом движении, и Ландо всхлипывает в ответ. — Хочу оставить тебя себе, — говорит он, лениво целуя Оскара в щеки. — Вот так. Он прижимает их друг к другу. — Нам нужно... — Оскар вздыхает, став гиперчувствительным. — Помыться. Он берет Ландо за подбородок, приоткрывая его губы для ответного поцелуя. Они целуются слишком много, ставя себя в опасное положение ради одного-двух поцелуев после гонки. Иногда всему виной та самая испорченная версия любви, которая ускользает от таких людей, как они, кого заставили соответствовать определенным рамкам. Оскар засасывает язык Ландо, их зубы сталкиваются почти до боли, на грани насилия. Их губы, созданные из разных клеток, тянутся друг к другу. Их тела словно в магнитном поле, усыпанном железной крошкой. Пространство пытается вклиниться между ними, но Ландо ныряет вперед, пресекая любую дистанцию. У него вкус арахисовой пасты, — думает Оскар. — Ландо, — произносит он, когда они отстраняются. — Лучше? Тот кивает, совсем как пес. Счастливый щенок. — Помедленнее, ладно? — Оскар берет инициативу в свои руки, направляя Ландо. Он всё еще в том состоянии, где реальность кажется зыбкой. Голова идет кругом. Они действуют сообща, хотя из-за упрямства Ландо большая часть работы достается ему. Он снимает с Оскара одежду, замечая испорченные трусики, гольфы, которые каким-то образом испачкались, и ослабшую подвязку. Ландо не торопится, целуя каждый доступный участок кожи, лелея расслабленное тело под собой. Он всегда был таким. С самого начала и, вероятно, навсегда. Под его прикосновениями Оскар чувствует свою значимость, хотя бывали моменты, когда он это ненавидел. Большую часть времени ему страшно. От того, что всё это значит. От мучительной боли в печени при мысли о финале. Его пугает осознание того, как далеко он готов зайти, чтобы не дать этому закончиться. — Я имел это в виду, — говорит Оскар, когда Ландо выходит из ванной, обтерев их обоих влажным полотенцем. — О чем ты? — голос Ландо всё еще хриплый. — У тебя ужасный вкус на всё это, — Оскар вскидывает брови, кивая в сторону кучи вещей на полу. — Тебе не понравилось? Оскар усмехается: — Цвет немного... э-э... как бы тебе помягче сказать? — Не знаю, приятель, — Ландо заваливается на бок, переводя взгляд на Оскара. — Красный был слишком вызывающим, а черный слишком траурным. Оскар не удерживается от смеха, еще один признак слабости, которую вызывает в нем Ландо. — Черный был бы в самый раз. — В следующий раз я потащу тебя покупать это чертово белье вместе со мной, Оскар. Это одна из тех вещей, в которых они никогда не могут быть уверены. Совместные походы за продуктами, Рождество вдвоем, ужины, без толпы спонсоров, кружащих вокруг стола. Это целое поле возможностей, которые могут так никуда и не привести, оставив их навечно прикованными к одной и той же точке. Оскар не позволяет себе мечтать об этом и не станет. В конце концов, это напугало бы его до смерти. — Да, пожалуйста, сделай это.