Последняя сигарета

Она нашла это место случайно — маленький пятачок между стеной общежития и густыми кустами азалии, скрытый от любопытных взглядов плотной сенью листвы. Здесь пахло сырой землёй и прелыми листьями, асфальт под ногами был в сетке трещин. Сюда Момо Яойорозу приходила в те вечера, когда груз безупречности становился невыносимым, когда хотелось хоть на несколько минут перестать быть идеальной дочерью, образцовой ученицей и будущей героиней, растворившись в сизой дымке, которую никто не увидит и не осудит. Она не знала, что у этого места есть ещё один хозяин. В тот вечер всё было как обычно — дрожащий огонёк спички, первый глубокий затяг, сладковатая горечь на языке, медленное облако в серое небо — а потом хруст ветки за спиной заставил её вздрогнуть и резко обернуться, спрятав руку с сигаретой за спину. Тодороки Шото стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене общежития, и смотрел на неё своими разноцветными глазами — ледяной глаз и глаз расплавленного золота — с таким выражением, будто наткнулся здесь не на одноклассницу с дурной привычкой, а на совершенно ожидаемую часть пейзажа. — Прости, — выдохнула она, чувствуя, как краска заливает лицо. Ей прививали самообладание с пелёнок, но сейчас, застигнутая врасплох, она совсем потерялась. — Я не ожидала… Я сейчас уйду. Тодороки не ответил. Вместо этого он чуть шевельнул пальцами, и на его правой ладони вспыхнул маленький аккуратный огонёк — ровный и тёплый, совсем не похожий на то дикое пламя, которое она видела на тренировках. Он держал этот огонь, не говоря ни слова, и смотрел на неё. Яойорозу вдруг с удивительной ясностью поняла то, что не требовало объяснений: он догадывается, что зажигалка сломалась ещё три дня назад, что она мучительно экономит последние спички, и что она ни за что не попросит помощи сама. Это было не обвинение и не разрешение — это было предложение, которое можно принять или отвергнуть, не роняя достоинства. Она шагнула к нему. Прикурила затлевшую сигарету от его ладони, стараясь не касаться пальцами кожи, хотя безумно хотелось коснуться — просто чтобы проверить, будет ли пламя таким же горячим, каким кажется. Он сжал кулак, гася огонь, и они стояли молча, разделённые полутора метрами вечернего воздуха. На следующую ночь Яойорозу, выходя к азалиям, поймала себя на том, что оглядывается через плечо. Он пришёл через десять минут — бесшумно, как тень, и снова зажёг для неё огонь, даже не спросив, хочет ли она этого. Хотела. Так сильно, что это пугало. Они разговаривали в те вечера — обменивались впечатлениями, делились планами на будущее. Он рассказывал о тренировках, о ледяной стороне, которая иногда немеет после перегрузок, о том, как отец требует от него всё новых и новых высот, словно Шото — не живой человек, а инвестиция, которая обязана приносить дивиденды. Она слушала и поражалась тому, как легко он говорит об этом — без жалобы, без надрыва, просто констатируя факты, от которых у неё самой сжималось сердце. А потом говорила она — о матери, которая видит в ней продолжение себя, а не отдельного человека, о фамильном долге, который давит тяжелее любой физической нагрузки, о страхе, что однажды она не справится, не оправдает ожиданий, сломается под весом возложенных надежд. — Ты не сломаешься, — сказал он однажды, глядя в стену, а не на неё, и от этого слова стали ещё весомее. — Я видел тебя на экзамене. Она помнила тот экзамен. Провальная стычка с Айзавой, сумятица в голове, паника, которая сковала мышцы и мысли, а потом — его голос, спокойный и ровный: «Яойорозу. Ты знаешь, что нужно делать. Просто делай, а я помогу». В тот день Яойорозу решила, что обязана этим себе, своей подготовке, но сейчас, глядя на его профиль, освещённый дрожащим огоньком её сигареты, поняла вдруг, что дело было не в знаниях. Дело было в том, что он поверил в неё в тот момент, когда она сама в себя не верила. И с тех пор, наверное, она смотрела на него немного иначе — но прятала это даже от себя, потому что признаться в таком означало признать собственную уязвимость. Одноклассники заметили это раньше, чем они сами готовы были признать. Яойорозу ловила на себе понимающие взгляды Ашидо, когда они с Тодороки садились вместе в автобусе; хитрые улыбки Урараки, уводящей подружек, чтобы позволить им остаться наедине; и однажды даже спокойный, чуть заинтересованный взгляд Ииды, который знал о пяточке за общежитием, но молчал из вежливости и дружбы. Если ребята собирались вместе, для Тодороки неизменно находилось место рядом с Яойорозу — и каждый раз под каким-нибудь до нелепости смешным предлогом. А если случались парные практики, все сторонились их, вынуждая работать вместе. Казалось, одноклассники уже всё решили и этим двоим только и оставалось принять уготованные для них роли. Сначала это настораживало Яойорозу — ей не хотелось, чтобы другие решали за неё, но чем чаще они уединялись за общежитием, тем сложнее становилось убеждать себя, что одноклассники ошибаются. Хуже всего было то, что она сама не знала, ошибаются они или нет, потому что те десять минут у азалий стали центром её дня, тем островком, ради которого хотелось пережить всё остальное — лекции, тренировки, бесконечные разговоры о будущем, которого она боялась ничуть не меньше, чем провала на экзамене. Тодороки, кажется, тоже замечал эти взгляды. Он не менялся в лице, но однажды, когда Ашидо, обмолвившись, что после выпуска собирается погулять на свадьбе, слишком уж откровенно подмигнула им обоим, он чуть заметно нахмурился. Яойорозу показалось, что в его разноцветных глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу. Или на сожаление. Она не решилась спросить, что именно, потому что спрашивать значило признать, что ей не всё равно. А ей было всё равно. Наверное. Вечером того дня, когда объявили результаты экзамена, Киришима предложил устроить пижамную вечеринку в общей гостиной — посмотреть какой-то дурацкий фильм, поесть сладкого и просто побыть вместе. Предложение приняли с энтузиазмом, и Яойорозу, которая терпеть не могла такие сборища, потому что на них всегда нужно было быть весёлой и расслабленной, а она не умела ни того, ни другого по-настоящему, всё же согласилась. Она сидела в углу дивана, обхватив колени руками, и наблюдала за тем, как одноклассники дурачатся, спорят о выборе фильма, кидаются подушками и громко смеются. Тодороки тоже был здесь — сидел в кресле напротив, с непроницаемым лицом, и Яойорозу кожей чувствовала, как взгляды остальных то и дело скользят между ними. Когда фильм закончился, кто-то — кажется, Ашидо — предложил сыграть в игру: тянуть бумажки с вопросами и отвечать честно. Игра глупая, детская, но все согласились, потому что после экзамена хотелось дурацких детских игр. Яойорозу тоже кивнула, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Вопросы были безобидные: кто твой любимый герой, какой предмет нравится больше, что бы ты делал, если бы не получил причуду. А потом бумажка досталась Тодороки, и Киришима, который тянул её из коробки, вдруг замялся, прочитав про себя, но всё же озвучил вслух: — Твои родители одобряют выбор… ну, возможной девушки? В гостиной повисла тишина. Кто-то нервно хихикнул, кто-то замер с открытым ртом. Яойорозу почувствовала, как кровь приливает к лицу, а ладони становятся влажными. Тодороки молчал долго. Так долго, что Киришима принялся сбивчиво извиняться: «Если не хочешь, не отвечай!», «Что за дурацкий вопрос?», «Тяни другую бумажку». Яойорозу сама не заметила, как впилась взглядом в своего соучастника ночных похождений. Тодороки поднялся. Несколько секунд он стоял молча, глядя куда-то в сторону — на окно, на дверь, только не на неё. Яойорозу почувствовала, как что-то оборвалось внутри, ещё до того, как он заговорил. — Мой отец считает, что я должен выбрать партию, которая усилит наши гены. Которая даст потомству две мощные причуды. Старик не одобрит никого, кто не соответствует этому критерию. Он перевёл взгляд на неё — всего на секунду, впервые за весь вечер. В гостиной никто не проронил ни звука, и в этой тишине его взгляд был громче любых слов. Яойорозу не успела прочитать в нём ни вопроса, ни мольбы, только что-то, похожее на надежду, которая угасла быстрее, чем она успела её осознать. А потом он вышел. Тишина, которую он оставил после себя, была тяжелее любого крика. Яойорозу знала: он не о ней. Он вообще ни о ком конкретно не говорил, просто ответил на вопрос честно, как умел, без дипломатии и смягчающих формулировок. Но когда через минуту, сославшись на головную боль, она выскользнула вслед за ним, — когда нашла его там, у азалий, где он стоял, прикрыв глаза и запустив левую руку в волосы, — она поняла, что это неправда. Он говорил о ней. Они стояли друг напротив друга в полумраке. Луна светила сквозь ветки так, что лицо его казалось вырезанным из белой бумаги — хрупким, ненастоящим, готовым рассыпаться. Яойорозу молчала. Внутри неё боролись две женщины: одна, воспитанная лучшими гувернантками, требовала сохранить достоинство и уйти; другая, та, что курила здесь каждую ночь и ждала его прихода, хотела закричать, спросить, почему он вообще затеял всё это, если знал с самого начала, чем это закончится. Она не сделала ни того, ни другого. — Ты в порядке? — спросила Яойорозу. Глупость, конечно. Но других слов не нашлось. Тодороки открыл глаза. Посмотрел на неё — долгим, ровным взглядом, в котором она не смогла прочитать ничего, кроме усталости. — А ты? — ответил он вопросом на вопрос. И этот простой ответ сказал ей больше, чем любое признание. Он не спрашивал о том, что она чувствует. Он спрашивал о том, что она решила. Потому что знал: сейчас, здесь, они принимают одно решение на двоих. Или, скорее, констатируют то, что было решено за них задолго до того, как они впервые встретились. — Я думаю, — медленно произнесла она, чувствуя, как слова царапают горло, — что мы оба знали, чем это закончится. С самого начала. Он не ответил. Не спросил: «Значит, ты согласна?», не возразил, не сказал, что она не права. Просто молча смотрел на неё, и в этом молчании было столько всего, что Яойорозу показалось на миг: она слышит его мысли так же ясно, как если бы он произносил их вслух. «Мы оба трусы», — думал он, наверное. Или: «Я знал, что ты это скажешь». Или вообще ничего из этого — она уже никогда не узнает наверняка, но будет прокручивать этот разговор в голове на переменах, перечёркивая сердечки на полях тетради. — У меня осталась одна сигарета, — сказала она, чтобы нарушить тишину, которая стала невыносимой. Она вытащила из кармана помятую пачку «Firelace» — единственную марку, которую курила, потому что в её названии ей чудилось что-то родное, близкое, словно сама судьба намекала на связь, которой не суждено сбыться. Тодороки взглянул на неё и, кажется, понял всё без слов — про огонь, про то, что она выбирала эти сигареты сотни раз, думая о нём, сама себе не признаваясь в этом. Он щёлкнул пальцами, и на его ладони вспыхнул ровный тёплый огонь. Яойорозу поднесла сигарету к пламени, затянулась, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, как щиплет глаза, как хочется плакать — от горечи, от табака, от всего сразу. Она затянулась ещё раз, глубоко, словно стремясь втянуть в себя этот вечер, этот разговор и самого Тодороки, а потом раздавила окурок о подошву туфель и спрятала в карман. — Спасибо, — сказала она тихо. И добавила, помедлив: — За огонь. Не «за всё». Не «за эти дни». Просто «за огонь». Так, чтобы можно было сделать вид, будто ничего другого и не было. Яойорозу развернулась и пошла к выходу из их маленького пятачка. Но на полпути всё же остановилась. — Шото, — сказала она, не поворачивая головы. — Ты станешь замечательным героем. Лучше, чем твой отец. — Момо, — ответил он ей в спину. — Ты тоже. В гостиную Яойорозу вернулась через полчаса. Игры давно закончились, кто-то уже начал клевать носом. Киришима поднял на неё вопросительный взгляд, Ашидо открыла рот, чтобы что-то спросить, но она только покачала головой и села на своё место, обхватив колени руками. Так Яойорозу и сидела, бессмысленно рассматривая узор на обоях, и думала о том, что сигареты во рту больше нет, а горький привкус остался. Наверное, он останется теперь навсегда.