Гобелен молчания

Грот-стрит, 12.

Дневник Мелисанты Блэк

23 августа, 1942 года.

Матушка купила мне этот дневник. Кожаный переплет, тонкая бумага, пахнет пыльцой мандрагоры. «Чтобы ты излагала мысли, дочь, а не держала их в голове. Женская голова — не чердак для хлама», — сказала она. Вальбурга же получила книгу по трансфигурации. Вальбурга всегда получает то, что имеет значение. Меня назвали в честь прабабки, той, что была тихой и незаметной, пока не вышла замуж за нужного человека. Я — тень в гобелене рода Блэк. Волосы чернее воронова крыла, глаза — две угольные точки на фоне фарфоровой кожи. Матушка говорит, что во мне слишком много «ирландской меланхолии» от бабки со стороны отца. Отец же просто не замечает меня. Для него существуют только Вальбурга, наследница нашей гордыни, и Альфард, вечный позор семьи, который уже в одиннадцать лет норовил погладить дворового кота. Я пишу это при свете свечи, спрятавшись в спальне на втором этаже. Внизу гостиная гудит голосами. Сегодня день рождения отца, но в доме пахнет не выпечкой, а пылью древних артефактов и зельем от скверны, которым матушка обрабатывает полки с семейными медальонами. Мы не празднуем. Мы выжидаем. Грядет война. Я чувствую это не столько из газет «Ежедневного пророка», сколько по взглядам отца. Он смотрит на нас, дочерей, как на пешки, которых скоро придется выставить на доску.

3 сентабря, 1942 года.

Хогвартс. Я учусь на Слизерине. Конечно, на Слизерине. Куда же еще, по мнению семьи Блэк, могла попасть девушка с такой родословной? Но здесь, среди зелени и серебра, я чувствую себя еще более одинокой, чем в родовом особняке. Вальбурга — староста. Она шествует по коридорам, и первокурсники шарахаются от нее, словно от ледяной статуи. Она совершенна в своей жестокости. У меня же… у меня нет друзей. Есть соседки по комнате, которые шепчутся за моей спиной, считая, что раз я молчу, значит, я глуха. Я нашла убежище в Выручай-комнате. Там, среди гор старых шляп и сломанных метел, я могу практиковать заклинания, которые не одобряет профессор Флитвик. Темные искусства манят меня не властью, а эстетикой. В них есть порядок, структура, четкая цена за результат. В отличие от хаоса, который творится в моей семье. Сегодня в Большом зале я впервые обратила внимание на старосту Слизерина. Его зовут Том Реддл. Странное имя для чистокровного мага, но в нем чувствуется такая древняя, пугающая сила, что его происхождение кажется не более чем досадной опечаткой в свитке судьбы. Он тоже черноволосый и бледный. Глядя на него из-за стола, я поймала себя на мысли, что мы похожи. Такая же белая кожа, такие же темные глаза. Но если в моих глазах — затаенная тоска и усталость от вечного контроля, то в его — ледяная пустота, за которой скрывается голод. Он не смотрит на девушек. Он смотрит сквозь них, на что-то, что видит только он. Вальбурга считает его «выскочкой с дурной кровью», но я заметила, как она краснеет, когда он проходит мимо. Глупая Вальбурга. Она видит в нем выгодную партию. Я же вижу в нем зеркало.

15 декабря, 1942 года.

Случилось то, что я пыталась предвидеть. Отец прислал сову. Письмо было коротким: «Присмотрись к Реддлу. Он пользуется расположением профессора Слизнорта. Связи важнее предрассудков». Они хотят, чтобы я приручила его? Чтобы я, тихая Мелисанта, подошла к этому молодому человеку, который вызывает у меня озноб, и предложила ему дружбу рода Блэк? Или они хотят, чтобы я сделала это за Вальбургу, сохранив ее гордость? Отец — трус. Он чувствует, откуда дует ветер. Говорят, в Министерстве готовятся к приходу новой силы. Говорят, Реддл собирает вокруг себя талантливых и амбициозных. Моя семья хочет быть на стороне победителя, не пачкая рук. Я выйду в гостиную через час. Я сделаю это. Но не ради отца. Мне просто интересно, что происходит в голове у человека, который никогда не пишет писем домой, потому что у него нет дома.

23 декабря, 1942 года.

Я подошла к нему в библиотеке. Сказала, что ищу редкое издание «Природы нечистой крови» и что мадам Пинс посоветовала спросить у него. Глупая ложь, но он лишь усмехнулся уголком губ. — Мисс Блэк, — произнес он мое имя так, словно пробовал его на вкус. — Я наслышан о вашей семье. — Моя семья наслышана о вас, — ответила я. Он повел бровью. Этот момент мне понравился. Я не стала играть в светскую интриганку, как Вальбурга, я сказала правду. Он присел на край стола и смотрел на меня несколько мгновений. В тишине библиотеки я слышала, как тикают старые часы. — Вы не похожи на свою сестру, — сказал он наконец. — Я умнее, — ответила я. Он рассмеялся. Тихий, почти беззвучный смех. И сказал: «Приходите в Выручай-комнату. Я слышал, вы бываете там. В среду, в восемь». Откуда он знает про Выручай-комнату? Откуда он знает, что я там бываю? Меня бросило в дрожь, когда я выходила из библиотеки.

25 декабря, 1942 года.

Сегодня Рождество. Вальбурга подарила мне перчатки из драконьей кожи. «Для защиты, Мелисанта. Ты слишком часто касаешься всего грязного», — сказала она. Она имела в виду книги по магии предков, но я поняла намек. Она знает, что я говорила с Реддлом. Она ревнует. Впервые в жизни я вижу в ее глазах зависть. Ей, идеальной наследнице, не достается то, что досталось мне, «тени». Я сидела за столом и улыбалась в тарелку. Пусть злится. Завтра я иду в Выручай-комнату.

26 декабря, 1942 года.

Я видела их. Вальпургиевы Рыцари. В Выручай-комнате нас было семеро. Реддл стоял во главе. Он говорил о чистоте, но не крови, а цели. О мире, который мы построим, где истинные маги не будут прятаться от магглов, а возьмут свое по праву. Его голос завораживал. Один из семи, Эйвери, смотрел на меня с плохо скрываемым презрением. «Девушка?» — спросил он Тома. Реддл лишь положил руку мне на плечо. Его пальцы были холодными, как змеиная кожа. — Мелисанта видит то, чего не видите вы, — сказал он. — Она смотрит в суть. Он попросил меня принести семейную реликвию. «Ту, что хранит память крови», — сказал он. Я знаю, о чем он. Медальон Салазара Слизерина. Он хранится в особняке, в тайнике, о котором знает только глава рода. Отец не показывал его мне, но я знаю, где ключ. Я видела его во сне прошлым летом. Если я сделаю это, я перестану быть тенью. Я стану той, кого будут бояться. Даже Вальбургу. Но сердце мое сжимается. Не от страха перед отцом. А от взгляда Тома. Когда он смотрит на меня, мне кажется, что он видит не меня. Он видит дверь в дом Блэков. Или, быть может, он просто проверяет, готова ли я сломаться под грузом предательства.

16 января, 1943 года.

Я сделала это. Я не стала красть медальон. Я скопировала руны защиты, которые на нем лежат, с помощью древней магии, которой меня научила бабка перед смертью. Я принесла Тому не сам артефакт, а схему его защиты и слепок магической ауры семейной реликвии. Он долго смотрел на пергамент, который я протянула. Потом поднял глаза. Впервые я увидела в них не холод, а что-то похожее на уважение. — Умнее, чем я думал, — тихо сказал он. — Медальон пока пусть полежит. Знание, как его достать, иногда ценнее самой вещи. Я солгала семье? Да. Я предала их? Возможно. Но они и не заслуживают иного. Они хотели, чтобы я наладила контакт — я наладила. Они хотели быть на стороне силы — я выбрала сторону. Просто я сделала это на своих условиях. Том пригласил меня остаться после собрания. Мы говорили о крестражах. О расщеплении души. Я читала об этом в запретной секции, но слушать это от него… Это было похоже на то, как если бы кто-то рассказывал рецепт идеального зелья, в котором вместо ингредиентов — части собственного «я». — Вы боитесь смерти, Мелисанта? — спросил он. — Я боюсь забвения, — ответила я честно. — Стать еще одной Мелисантой на гобелене, которая вышла замуж, родила наследника и умерла. Он наклонился ко мне. Я чувствовала запах его духов — кипарис и что-то запретное, похожее на кровь. — Со мной вы не станете тенью, — прошептал он. В этот момент я поняла, что погибаю. Не от страха. От осознания, что я готова пойти за ним. Я, Мелисанта Блэк, тихая сестра Вальбурги, готова разорвать свою семью изнутри, лишь бы меня кто-то увидел.

10 июня, 1943 года.

Конец учебного года. Ходят слухи, что открыта Тайная комната. Погибла какая-то девчонка с Когтеврана. Реддл спокоен. Слишком спокоен. Я спросила его об этом в Выручай-комнате. Он посмотрел на меня своим тяжелым взглядом и сказал: «Иногда, чтобы очистить сад, нужно выполоть сорняки». Я не спала всю ночь. Я вспоминала наши разговоры о бессмертии, о величии, о праве сильного. И я поняла то, что Вальбурга со своей высокомерной глупостью не поймет никогда: Том Реддл не строит новый мир. Он строит себе храм, где мы будем лишь ступенями. Я пишу это на последней странице дневника. Лето. Я вернусь в Грот-стрит, 12. Матушка будет спрашивать о моих успехах, Вальбурга — сверлить меня взглядом, а отец — ждать, когда я принесу ему в зубах расположение Темного Лорда. Я не принесу им медальон. Я не скажу им о крестражах. Я буду играть свою роль — тихой, преданной тени. Но этот дневник я спрячу глубоко в Выручай-комнате, там, где лежат старые шляпы и поломанные метлы. Потому что, если Том узнает, что я вижу его насквозь, что я поняла его суть еще до того, как он станет монстром официально… он убьет меня. Не сразу. Он будет долго смотреть своими черными глазами, а потом произнесет «Авада Кедавра» так же спокойно, как говорит «спасибо». Я не стану героиней. Я не стану спасительницей мира. Но я не стану и его жертвой. Я просто выживу. И однажды, когда в этом доме появится ребенок, которого назовут Сириусом, я посмотрю в его глаза и увижу там ту самую свободу, которой у меня никогда не было. Может быть, тогда я расскажу ему правду. А может быть, эти страницы найдет кто-то другой. Я, Мелисанта Блэк, оставляю здесь свою душу. Не расколотую на части, а просто спрятанную. В надежде, что однажды тьма отступит, и кто-то прочтет эти строки и поймет: не все Блэки были чудовищами. Некоторые из нас просто слишком хорошо видели чудовищ в лицо и вовремя отвели взгляд. Рукопись обрывается. На обороте обложки тонким, почти невидимым почерком выведено: «Если вы читаете это, значит, Выручай-комната сочла вас достойным. Не ищите медальон. Ищите истину».