The Afton Effect

ОСЕНЬ 1981 ГОДА. Лаванда и бергамот — утро в этом доме пахло каждый раз одинаково. Майкл уловил этот запах еще на лестнице, пока небрежно натягивал на себя футболку без рукавов. Он заставил его замереть, прислушаться. Терпкий, с горчинкой, смешанный с чем-то приторно-сладким — медом или ванилью. Словно его отец прошел здесь час назад и оставил после себя невидимый след — въедливый, липкий, от которого не отделаться, даже если выбить все окна в доме. Майкл его ненавидел. Но почему-то всякий раз, попадая в его шлейф, вдыхал полной грудью. Он закрыл глаза. И на секунду — всего на чертову, предательскую секунду — позволил себе представить. Представить себя сидящим рядом с отцом на диване, когда тот читал, слушая, как из проигрывателя мягко потрескивала классическая музыка. В детстве, в те редкие вечера, когда кабинет не был заперт, он осмеливался заходить. Просто сидел рядом, как статуя, поглядывая на отца искоса, чтобы не встретиться глазами. Боялся даже дышать слишком громко. Иногда — если он был особенно тих и незаметен — удостаивался легкого поглаживания по голове. Тепло ладони. Уильям любил его таким — послушным, прилежным, не доставляющим хлопот. Однако стоило закапризничать, закричать, сказать «нет» слишком громко — и отец мог… уйти. Не повышая голоса. Не хлопая дверью. Подняться, закончить игру и выйти в коридор, чтобы скрыться. И Майкл сидел на полу в гостиной, сжимая игрушку, и ждал. Ждал, хотя уже знал: вернется только тогда, когда он сам придет — извиняться. Порой Майкл не совсем понимал, за что. Но если папа так решил — значит, виноват. Он не хотелось терять те крохи внимания. Нужно быть лучше. Чтобы папа не уходил. Майкл дернул головой, прогоняя видение. Провел ладонью по лицу — сухо. К чему вообще оно явилось? Ему все равно. Было. Есть. И будет. Спустившись по лестнице, он прошел на кухню, замечая на столешнице тарелку, затянутую пищевой пленкой, и стакан апельсинового сока. Избавив еду от «заточения», посмотрел на яичницу-глазунью, желтки которой остались целыми, как он любил. Румяный тост с растекшимся маслом. Листики салата. Половинки помидорок, нарезанные сердечком. Записка ждала терпеливо, как и каждое утро. Закругленный почерк с завитушками на заглавных буквах. «Мой дорогой! Желаю тебе хорошего дня в школе! Тебе всё по плечу! Целую, мама». В конце красовался смайлик с ресничками. Майкл смотрел на него и чувствовал, как в горле поднимается что-то кислое, гадкое. Понимал, что его должно было тронуть. Что мама старалась. Но все это казалось ему таким… слащавым? Неискренним? Фальшивым? Он скривился, высунул язык, будто сейчас стошнит. В последнее время забота матери, которая раньше грела, теперь воспринималась чем-то ненастоящим. Словно он жил в игрушечном доме с пластиковыми куклами — улыбающимися, опрятными, которые говорили правильные слова, но никогда — нужные. Сложил записку в карман штанов, стараясь много не думать об этом, и принялся запихивать в себя еду, практически не жуя. Тишина дома была ему знакомой — лишь напольные часы отстукивали секунды, как и каждый день до этого. Отец уехал на рассвете, мама отводила Эвана в садик, чтобы потом осуществить свое ежедневное «турне»: парикмахерская, магазин одежды, продуктовый, снова за Эваном. И обычно вечером приходила домой с кучей пакетов и совсем уставшая. Она успевала всё — готовить, убирать, стирать, следить, чтобы в холодильнике всегда были заготовки, а в шкафу — чистая и поглаженная одежда. Как она вообще была жива после такого дня? На каждое его «тебе помочь с чем-то?» мама с улыбкой отвечала: «Я сама». И со временем спрашивать он перестал. Было большое искушение остаться дома. Но пятница — последний учебный день и чудесная возможность подзаработать перед тестом по истории, ответы на который он так «удачно» раздобыл, отвлекая преподавателя. Ах да, он же обещал парням прийти сегодня. Жадность и привычка держать слово перевесили. Он ополоснул тарелку и стакан, поставил в сушилку. У коридора бросил быстрый взгляд на часы — вроде успевает на автобус. Направился в прихожую. Наскоро причесал лохматые каштановые волосы у зеркала — бесполезное занятие, они все равно торчали во все стороны. Замер на секунду, рассматривая свое отражение. Острые скулы, длинный нос, серые глаза — все, как у отца. Он ненавидел это сходство. И втайне был благодарен, что хоть так похож. Взгляд скользнул к уху. Золотая серёжка блеснула — напоминание о том дне в школьном туалете, когда он на спор проткнул мочку иголкой, зажав в зубах кусок яблока, чтобы не заорать. Ребята тогда разинули рты. Никто не ожидал, что Майкл Афтон, мажоришко из приличной семьи, на такое способен. Он усмехнулся отражению, сверкнув глазами. Накинув на себя мешковатую куртку, проверил карманы: деньги, ключи, плеер с наушниками — на месте. Наконец небрежно забросил рюкзак на плечо и открыл входную дверь. Он вышел на крыльцо, глубоко вдохнул утренний воздух. Харрикейн встречал его холодом и светом. Солнце уже поднялось — по-осеннему ленивое, нежаркое. Запрыгнул в подъезжающий школьный автобус до Сент-Джорджа. Уже в нем, устроившись у окна, вытащил плеер, нащупал кнопку воспроизведения. «Should I Stay or Should I Go?» Да, хороший вопрос. Прямо в тон сегодняшним мыслям. В сиденье он погружался медленнее, туманнее — бессонница давала о себе знать. Он и сам не заметил, как задремал. Автобус трясло на стыках, голова клонилась к стеклу. Пару раз он вздрагивал, но глаза не держались. Рваный сон сморил его. А затем что-то ударило в уши — хлёстко, как пощечина. Гитара. Первые аккорды «Back in Black» мигом распахнули его глаза, и он схватился за виски от тупой боли. Кассета, должно быть, сама перещелкнулась на другую сторону. Сморгнул остатки дремоты, выпрямился и уставился за стекло — на голые, скрюченные ветки, тянущиеся к серому небу, как костлявые пальцы из хоррор-фильмов. Неужели и природа к Хэллоуину готовится? Автобус притормаживал. За лобовым вырастало знакомое здание из красного кирпича, с выщербленными ступенями и вечно заедающей дверью. Школа. Опять школа. Сент-Джордж — город побольше, обучение покруче, если верить пригласительным буклетам. Как будто слова на глянцевой бумаге что-то меняли. Внутри нарастало напряжение: не то от досады, не то скуки. Но он уже научился. Чувствовал себя здесь как рыба в воде. Не потому что любил это место. А потому что знал его негласные законы. Кто держится уверенно — того не трогают. Кто умеет сделать больно первым — тот не становится жертвой. Простая биология. Выйдя из автобуса вместе с остальными, он придержал массивную дверь. Коридор встретил его гулом — десятки голосов, хлопанье шкафчиков, чей-то смех, визг. Майкл спрятал руки в карманах куртки, взгляд обратил в медленный, скользящий. Девчонки у шкафчиков заметили его первыми. Они переглянулись, и одна прикрыла рот ладошкой, хихикнув. Вторая толкнула ее локтем, тоже улыбнулась. Он прошел, не глядя. Сердце не дрогнуло. Раньше бы смутился, покраснел, не зная, куда деть глаза. Теперь знал: если идешь вперед, будто они — пустое место, то начинают глазеть еще пристальнее. Он уже прикидывал, как их стравить. Суетливый паренёк из шестого класса, заметив его издалека, дернулся, прижался к шкафчикам и умчался быстрее, даже не обернувшись. Майкл усмехнулся краем рта. Он не помнил, как его зовут. Но эффект был приятным. А вот старшеклассники — другая история. Один, здоровый, с бейсболкой на затылке, хмуро зыркнул из-под лба, проходя мимо. Когда-то они играли в одной команде. Теперь Майкл даже не кивал при встрече — и этого ему не прощали. Другой, тощий, демонстративно закатил глаза, что-то сказал своему приятелю. Он не разобрал слов, да и не хотел. Прошел, не сбавляя шага, по-собачьи смахнул волосы одним движением головы. Плечи расправил чуть шире, чем нужно. Чуть нахальнее. Он свернул в боковой коридор. Роджер ждал там же, где и всегда, — плечом к металлу шкафчика. Его кожа — глубокая, коричневая, почти шоколадная — резко выделялась на фоне выцветшей армейской куртки. Волосы были зачесаны назад, открывая тонкий шрам под левым глазом. Так он выглядел старше. Майкл выдернул наушник. — Здорово, — он вскинул руку в ленивом жесте. Тот перехватил ладонь, и они стукнулись кулаками. — И тебе. Скольких на тест набрал, юный предприниматель? Майкл хмыкнул с довольным видом. Достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо список фамилий, который он вел на переменах. — Восемь. С Терри и Сэмми не считал. Джексон будет в шоке, когда увидит, сколько идеальных работ сдадут. Роджер присвистнул. — Восемь? А в прошлый раз пять было. — Репутация, — пожал плечами Майкл. — Сарафанное радио работает лучше любой рекламы, — отбарабанил он. Не стал добавлять, что деньги здесь — так, приятный бонус. Настоящий кайф был в другом: когда смотрят с ожиданием. Когда от тебя что-то зависит. Он развернул бумагу, пробежался по ней глазами. — С каждого по пять баксов. — И цены у тебя уже растут? — он вскинул бровь. Майкл сунул листок обратно в карман. — Так спрос вырос, — он выдержал паузу, потом добавил: — И риск тоже. Если спалят — мне отвечать. Роджер хмыкнул, качнул головой. — Ну, деловой. Кстати… о Сэмми — не встречал его сегодня? Майкл нахмурился. Он понял, о чем его друг на самом деле спрашивает. О том, что никто из них никогда не произносил вслух. — Не видел. А что? — Да так. — Он скрестил руки на груди, взгляд ушел в пол. — Вчера отчима его видели. У магазина. Снова пьяный в стельку, еле стоял. У Майкла внутри что-то неприятно сжалось. Он не показал этого. Только зубы сжал крепче. — Придет, — сказал он ровно. — Куда он денется? — Знаю. — Роджер кивнул. — Если что, у меня старик в рейсе. Сможет остаться. Он отлепился от шкафчика. — Ладно, встретимся где обычно? — Ага. Ты, главное, переживи сегодняшний день, — сказал Майкл с кривой усмешкой. — Постараюсь, — ответил он с ироничной серьезностью. — Ты тоже.

***

С начала перемены прошло больше десяти минут. Дверь в старые кабинки была приоткрыта — то было их место. Хаос и анархия, но свои. Стены были слоёным пирогом из надписей: мат, клички, кривые рожицы. Из разбитого светильника торчали провода. Эту часть спортзала младшеклассники обходили стороной — и правильно делали. Майкл толкнул дверь плечом, пропуская Терри вперед. Роджер уже сидел на подоконнике, свесив ноги. Рядом, поджав колени к груди, пристроился Сэмми — худой, бледный, с ломкими светлыми волосами, торчащими во все стороны. Увидев вошедших, он поднял голову и слегка улыбнулся. — Вы где пропадали? — Роджер кинул взгляд на дверь. — Я думал, вас Харрисон сожрал. — Почти, — буркнул Терри, отходя к стене. — Вызвал Майки к доске. Роджер глянул на Майкла. Тот хмыкнул на «Майки», но комментировать не стал — лишь прислонился к кабинке. Она была сплошь исписана нецензурщиной, именами и символами. — Решил на «отлично». Но без домашней работы. Минус балл влепил. — Жёстко ты, — усмехнулся он. — Ага. А ещё к куртке прицепился. Сними, надень. Я ему говорю: «А какая разница? Я ж головой решаю». — И чё он? — Ну, отстал с этим, сказал: давай, решай. Я и решил. — А я вообще ничего не понял, — вставил Терри. Майкл покосился на него. — Могу как-то объяснить тему. Если хочешь. Терри моргнул — не ожидал. Потом благодарно кивнул, а Роджер спрыгнул с подоконника и достал из кармана потрёпанную пачку сигарет. — Ну что, Афтон? — он выбил одну, протянул Майклу вместе с зажигалкой. — Покажешь, как настоящие профи курят? А то я всё жду, жду… Майкл замер и внутри мысленно проклял себя за старую браваду. Вот стоило ему вообще врать об этом, когда раньше пытался произвести впечатление. Но отступать было некуда. Дал слово — держи. Он фыркнул. — Смотри и учись, Кросс, — сказал он и щёлкнул зажигалкой. Роджер вскинул бровь, но ничего не сказал. Откинулся к стене, скрестив руки на груди и наблюдая. Майкл поднёс зажигалку к кончику сигареты. В фильмах это выглядело легко — чирк, огонёк, затяжка, и ты уже невозмутимый. На деле пламя дрогнуло, и ему пришлось сделать вторую попытку. Ещё одну, что-то бормоча под нос. Но затем он затянулся. Втянул дым — только в рот, как и нужно для начала. Горло обожгло, словно он глотнул горячего чая с наждаком. Он задержал дым на секунду и выпустил медленно, через губы. Голова слегка поплыла. Он сделал вид, что рассматривает стену напротив. Прислонился плечом к косяку, чтобы не качнуться. — Ну и говно у тебя сигареты. Роджер саркастически хмыкнул, задержав на Майкле взгляд чуть дольше обычного, и пожал плечами. Он выудил зубами сигарету и прикурил, сделав глубокую затяжку. Быстро, ловко, как на автомате. — Уж прости, что не «Мальборо». Терри, который до этого мялся, сунув руки в карманы, подал голос: — А можно мне? Роджер протянул руку и легонько щёлкнул мальчика по лбу. — А ты не вырос ещё, — и тихо добавил: — Не спеши. Дерьма в жизни и так хватит. Майкл чуть приподнял уголки губ, бросил короткий взгляд на Роджера. Тот уже не смотрел на него — затягивался, глядя в стену. Всё, проверка пройдена. Молчание затянулось. Первым не выдержал Сэмми. Его голос был тихим, будто он сам не хотел его слышать. — А он… он вчера… — он заикнулся, сглотнул, сделал судорожный вдох. — Вчера п-пришёл. Сказал, что я… что я н-никчёмный. И тряпка. Опять. Слова повисли в спертом воздухе. Терри, который обычно молчал, пока не надо было бить, сказал негромко, но твёрдо: — Дебил он конченый. — Угу. — Хоть сегодня в покое отдохнёшь, — ответил Роджер и перевёл взгляд на Терри. — А у тебя как? Терри начал мять край своей футболки, глядя в сторону. Вдаваться в подробности он явно не хотел. Загорелый, с веснушками, прыщами на щеках и русыми волосами, падающими на лоб, он выглядел крепышом — но сейчас в нём чувствовалась растерянность. — Мать сказала, отцу срок добавили. Ещё два года, — он помолчал. — Она плакала. А я… не знаю, чего плакать. Он и так там. Но ей щас тяжко. Роджер посмотрел на Майкла — следом за Терри. Прищурился, затягиваясь, будто видел сквозь кожу. — А ты, Афтон? Как там твои… короли семейного очага? В его голосе не было злобы. Скорее любопытство — острое, как лезвие, — и лёгкая насмешка, но не обидная. Он знал, из какой он семьи. Все знали. Харрикейн — небольшой город, а Уильям Афтон в нём — герой, человек, сделавший невозможное для индустрии развлечений. Но что-то в Майкле — тихая горечь в глазах, эта явно первая, скрываемая затяжка — не давало Роджеру списать его со счетов. — Нормально. Все при деле. Глаза Сэмми, только что тусклые, загорелись тем особенным светом, который появляется, когда ребёнок вспоминает о чуде, в которое не разучился верить. — А т-там… ну, в том месте… — он заёрзал. — В Fredbear's? Всё так, как говорят, да? Мы с Терри хотели пойти, но… — Сэмми запнулся, опустил взгляд на свои стоптанные кроссовки. — Туда не попасть. Очереди… Терри встрепенулся. — На весь день, да. И всё равно… внутри всё дорого. Но там выступают роботы. Настоящие. Теперь оба смотрели выжидающе. Терри старался держаться солидно, но в глубине синих глаз плескалось то же самое, что у Сэмми — жадное, светлое, чуть ли не запретное желание прикоснуться к чуду. Сэмми чуть облизнул пересохшие губы. Майкл отвёл взгляд. Горло немного привыкло, только голова всё ещё кружилась. — Место как место, ничего особенного, — сказал он, глядя в окно на пасмурное небо. — Роботы, да. Стоят на сцене, поют. Роджер фыркнул. Откинул голову к стене, выдыхая дым в потолок. Голос был пронизан скепсисом. — Ну да, конечно. Которое все каналы показывают, куда весь штат ломится, а твой отец — в каждом журнале. Просто бизнес, да? Майкл почувствовал, как внутри что-то закипает. Это была правда, которую он не мог рассказать даже им. Он был здесь, но не знал, как сказать то, что рвалось наружу. «Меня в моей семье нет». Как объяснить, что его отец — не пьяница, не зэк, не ветеран со сломанной головой. На фоне остальных его проблемы казались… никакими. Стыдными. Майкл ответил по-другому, сделав голос жёстче. — А что я тебе должен сказать? Поддакивать, как другие, что это рай для детей? Ты туда придёшь, посмотришь и поймёшь — ничего особенного там нет. Тишина затянулась. Все трое переглянулись. Майкл резко втянул дым, выпустил — в сторону, чтобы не попало в лицо Сэмми. Больше не лезло. Во рту было горько, а в голове — пусто. Рука дрогнула, и он спрятал её в карман, чтобы никто не заметил. — Я бы в-всё равно хотел… — выдохнул Сэмми почти неслышно. Терри шагнул к нему, хлопнул по плечу — тяжёлой, коренастой ладонью, но бережно, как щенка. — Придем еще. — Он повернулся к Майклу. — Афтон, ты ж… сможешь провести нас как друзей? Без очереди? — спросил он робко и доверительно. Майкл окинул их взглядом, а затем выдохнул. Дым смешался с холодным воздухом из окна и исчез. Не отбирать же у этих двоих мечту, в которую сам не веришь, да? — Проведу. Для своих — всегда. Роджер затушил сигарету о подоконник. Вдруг дернулся — дверь приоткрылась, и он обернулся быстрее всех. Послышались быстрые шаги, и в туалет влетел мальчишка. Четвёртый класс, не старше. Большие очки, опрятная одежда, огромный рюкзак за спиной — прилежный пай-мальчик. Увидев старших с сигаретами, он застыл. Глаза расширились. — Я… я всё завучу расскажу! Голос дрожал, но он всё равно выпалил — верил, что правда важнее. И тут же развернулся, дёрнулся к выходу — поздно. Кросс в два шага настиг его, схватил за шиворот и потянул на себя. Мальчишка пискнул — сдавленно, от неожиданности и ужаса. — Слышь сюда, — голос был тихим, без скидки на возраст. Так он говорил со старшеклассниками перед дракой — и от этого было страшнее. Он видел перед собой не ребенка — угрозу. — Если кому-то хоть слово вякнешь, то мы тебя… Майкл увидел, как у мелкого задрожал подбородок. А этот всхлип… В голове щёлкнуло: нет. Надо прекращать. Будет шумиха. — Родж, харе. Роджер сжал челюсти. На секунду Майклу показалось, что он не отпустит — но хватка ослабла. Он отступил к стене, шумно выдохнул. Майкл скинул сигарету в унитаз и, опустившись на колени перед мелким, заговорил ровно, спокойно. — Эй. Тише. Послушай меня. Ты сейчас уходишь в класс. Как ни в чём не бывало. Нас здесь не было. Хорошо? Мальчик шмыгнул носом. Кивнул. И сорвался с места, загремел рюкзаком по коридору, сдерживая подступающий плач. Майкл проводил его взглядом. И когда топот стих, понял — где-то на грани сознания кольнуло. Этот голос. Эта интонация. Он уже слышал её раньше. Сжал зубы. Некогда. Встал, отряхнул колени. — Он же нас выдаст! — глухо сказал Роджер. — А если бы заплакал — сбежалась бы вся школа. Нам это надо? — хмыкнул Майкл и смыл воду. — Всё. Уходим. — Но к-куда? — пробормотал Сэмми испуганно. Майкл повернулся к окну. Оно выходило на задний двор школы. До земли — где-то метра два с половиной. Проблема: решётка. Крепление хлипкое — краска облупилась, болты проржавели. Если ударить в нужное место — сломается. — Сэмми, на стрёме, — скомандовал он. Мальчик метнулся к двери, прижался к щели. Теперь их негласный лидер повернулся к Терри. — Давай. Бей. — А чё я? — Ты сильнее всех. Ударь сюда, — он показал место. — И размахнись нормально. Терри подошёл, сжал кулак. Посмотрел вниз. Замялся, переходя на тихий шёпот: — А это не высоко? — Ты чё, боишься? — раздражённо выкинул Роджер. — Не боюсь. Просто… — Р-ребята, — голос Сэмми от двери дрогнул, — там кто-то идёт. — Да бей же! — рявкнул Майкл. Терри размахнулся. Бам! Решётка дернулась, но устояла. Ещё удар — крепление заскрежетало. Третий — решётка рухнула наружу, с лязгом ударилась о землю. В коридоре послышались шаги. — Я первый, — Майкл глянул вниз. — А если ногу сломаешь? — Терри дёрнулся, хотел удержать, но он уже прыгнул. Ветер хлестнул в лицо, рванул волосы. Земля встретила жёстко — он приземлился на ноги, перекатился через плечо, как учили на физре, пока он ещё на неё ходил. Больно, но терпимо. Вскочил. — Давайте! Роджер сиганул следом — жёстко, уверенно. Даже не покачнулся. Повернулся к окну: — Сэмми! Я поймаю! Сэмми стоял в проёме. Он зажмурился, оттолкнулся и полетел вниз, выставив руки. Роджер поймал его — оба повалились, но Сэмми тут же поднялся. Цел. Терри остался наверху. Лицо — сплошной страх. Высота. Точно. Терри никогда не лазил с ними на стройки, всегда находил отмазку. А теперь смотрел вниз как в пропасть. Шаги в коридоре приближались — громче, ближе, совсем рядом. — Прыгай, сейчас придут, — сказал Майкл с нажимом. — Я не… — Да прыгай уже, твою ж! Терри вздрогнул от окрика, дёрнулся назад — и поскользнулся на подоконнике. Не спрыгнул — сорвался. Взмахнул руками и полетел вниз, глухо приземлившись на четвереньки. Майкл подхватил его под руку, Роджер — под другую. Вдвоём они рывком подняли его на ноги. Терри отряхнулся, пытаясь сохранить лицо: — Я специально так. Они помчались через пустырь — низко пригибаясь. За школой начинался старый забор из сетки-рабицы — ржавый, с торчащими прутьями. Калитка была заперта на цепь, но в углу, у самого столба, сетка была отогнута кем-то до них. Дыра — узкая, в самый раз для одного. Майкл нырнул первым. Проволока зацепила рукав и с треском порвала его — он даже не обернулся. Роджер пролез следом — ловко, без суеты. Сэмми протиснулся боком. Терри, самый широкий, застрял на секунду, ругнулся и выдрался наружу. Пустырь остался позади. Подошвы грохотали по асфальту, дыхание сбивалось. Свернули за угол, потом ещё один, затем в переулок — лишь через несколько кварталов остановились. Согнулись, хватая ртом воздух. В боку кололо. Кто-то нервно хохотнул — и осёкся. Адреналин всё ещё стучал в ушах. Майкл упёр руки в колени, пытаясь отдышаться. Выпрямился, огляделся по сторонам — и замер. На стене кинотеатра висел яркий постер, резко выделяющийся на фоне серого неба. «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега». Он смотрел на него секунду. В глазах разгорался шальной огонёк. — В школу мы не вернёмся. Сегодня точно, — сказал он, оборачиваясь к ребятам. — И какой у нас план? — усмехнулся понимающе Роджер. Майкл кивнул на постер, доставая из кармана скомканные доллары. — Ловите мысль? У меня есть на билеты. Даже на еду останется. Всем хватит, — и подмигнул. Терри моргнул, затем медленно расплылся в улыбке: — А чё, Афтон… ты реально красава. Решение было принято. Кинотеатр они знали — старый, с облупившейся вывеской. Добрались за пять минут — взмокшие, взъерошенные, всё ещё оглядывающиеся через плечо. Когда они вошли в фойе, их накрыл запах масла, попкорна и карамели. Само место обещало: здесь можно расслабиться. Здесь никто не тронет. Майкл выгреб из кармана всё, что нашлось: купюры и горсть мелочи. Монеты покатились по полу — Сэмми тут же нырнул под стойку, собирая центы. — Да брось, — начал Роджер, но Майкл отмахнулся: — Я сказал — всем хватит. Значит, хватит. Набрали еды: попкорн, газировка, пара хот-догов. Пир горой. В зале было полутёмно и практически пусто. Они заняли последний ряд — все четверо, плечом к плечу. И когда на экране побежали первые кадры, мальчики впервые за день выдохнули по-настоящему.

***

Из фильма они вышли, когда тучи стали совсем низкими — тёмными, откровенно дождевыми. Ни просвета. Шли через площадь, обсуждали, спорили, перебивали друг друга — каждый запомнил свой любимый момент. До остановки добрались быстро, глянули на расписание. Рейсовый автобус должен был быть через десять минут. И ещё через десять. И ещё. Они ждали, притоптывая от холода, пока Роджер не проговорил: — Можешь у меня остаться. Места хватит на троих. Майкл замер, обдумывая слова. Он перевёл взгляд на Сэмми. Тот стоял, втянув голову в плечи, и дышал на озябшие пальцы. Мятая рубашка, без верхней одежды, потёртые джинсы, фиолетовый синяк у ключицы. И руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Ему сейчас куда хуже. А он, Майкл Афтон, будет жаловаться? У него-то есть крыша над головой. Всё как у «нормальных». Гордость сдавила горло. — Не. Дома ждут. Роджер всматривался в него — в каждое движение глаз, в каждую складку у рта. Кивнул и отвёл взгляд: — Ждут так ждут. Первые капли застучали по жестяному козырьку остановки. Автобус показался из-за поворота — наконец-то. — Ну, бывай, Афтон, — Роджер коротко кивнул, хлопая его по плечу. — Может… ещё сходим? — приободряюще улыбнулся Сэмми. — Не последний же раз, да? — подхватил Терри.

***

К тому моменту, когда он вышел на своей остановке, мелкий дождь превратился в стену воды. — Смотри не утони там, — буркнул водитель, когда Майкл спускался по ступенькам. Тот не обернулся. Натянул капюшон поглубже, сунул руки в карманы. Через пару минут куртка промокла насквозь. Но он почти не чувствовал холода — внутри всё ещё горел сегодняшний день. Он шёл по знакомой улице, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Сначала не понимал, почему сердце колотится, как перед дракой, а потом осознал. Он возвращался домой. У крыльца сбавил ход, посмотрел на свет в окнах. Гостиная горела, кухня — тоже. Значит, мама дома. Он глубоко вдохнул — и открыл дверь ключом. В прихожей стянул мокрые кроссовки. Капюшон упал, обнажив слипшиеся в колтуны волосы. Повесил куртку на крючок. Плечи гудели от усталости — длинный день наконец дал о себе знать. Клара стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Обычно она не выходила в коридор — слишком погружалась в готовку, напевала себе под нос или думала о своём. Не отвлекаясь от дел, спрашивала, как прошёл день, что нового в школе. Сегодня, едва услышав звуки в прихожей, она торопливо отложила половник. Явно ждала. Майкл двинулся к лестнице, надеясь проскочить на второй этаж, но мама уже вытирала руки о фартук, подходя к нему. И он сразу понял: она что-то знает. Голос Клары прозвучал размеренно, хотя внутри всё колотило. — Майкл. Мне звонили из школы. Он промолчал, остановившись к ней спиной. Не хотел поворачиваться. Клара подошла ближе. Ещё шаг. — Объясни, почему тебя… И вдруг замерла. Ноздри дрогнули. Она узнала этот запах сразу. — Майкл… — тихо, не веря. Она обошла его и заглянула в лицо. Её рука поднялась к щеке, чтобы коснуться, повернуть к себе. Он изумился от неожиданности. Дёрнулся, едва мамины пальцы оказались слишком близко. Отшатнулся так, будто они жгли. — Ты… ты курил? — голос сломался. Врать было жалко и бесполезно. Режущие внутри эмоции взбунтовались. — Ну, курил. И что теперь? В тюрьму посадят? Он выплюнул это ей в лицо. Клара вздрогнула и подалась назад, как от удара. Она смотрела на этого мальчика, который был её первенцем, её солнышком. А теперь он стоял перед ней с чужим лицом — раздражённым, с нахмуренными бровями. — Майкл… тебе тринадцать. — А я и не знал. Спасибо, что напомнила. Усмешка вышла кривой. Клара схватилась за стену коридора, ища опору. — Как ты… как ты можешь так со мной разговаривать? Я волнуюсь, я переживаю, а ты… «Врёшь». — А чего ты волнуешься? — голос сорвался. — Раньше не волновалась! Раньше тебе было нормально, что я сам с собой остаюсь! Нормально, что меня в школе бьют! А теперь — ой, Майкл курит! Ужас! Позор! Клара побелела. Её пальцы, всё ещё влажные после мытья посуды, сжали край фартука. — Тебя… били? Тишину разрезало тиканье часов. Он понял, что сказал лишнее. Отвернулся, чтобы не выдать, что рана ещё кровоточит. — Давно было. Не важно, — сказал он сквозь зубы и шагнул на ступеньку. Выше. Ещё. Только бы уйти, закрыть дверь и не видеть никого. Клара двинулась следом и протянула руку. — Мой мальчик, почему ты… И тогда перед глазами мелькнули дни, когда она приводила его в школу. Мелькнули ухмылки мальчишек, когда она поправляла его рубашку. «Маменькин сыночек». «Слушаешься мамочку, Афтон?» «А где твой папа, а?» Тело среагировало раньше, чем он успел осознать. Он резко обернулся и отскочил на пару ступенек. — Не трогай меня! Она отдёрнула руку. Застыла на месте, не зная, куда деть ладонь. Послышался шорох — Эван вышел из гостиной. Громкий голос брата оторвал его от мультиков. Он посмотрел на маму — та стояла с белым лицом, губы сжаты. Перевёл взгляд на брата — стиснутые зубы, тяжёлое дыхание. Губы Эвана задрожали. Он переступил с ноги на ногу, потерянный. А потом — щелчок замка. Входная дверь открылась, впуская в прихожую шум дождя и свежий, сырой воздух. — Боже, ну и погода! — голос Уильяма звучал бодро. — Весь Лондон переехал в Харрикейн, я смотрю. Он закрыл зонтик, стряхнул капли в подставку, снял промокшее пальто и туфли. По привычке поправил галстук и на мгновение остановился, глядя на открывающуюся картину. Майкл ощутил мелкую дрожь. Выдохнул громче, чем планировал. Уильям плавно переводил взгляд с одного на другого. На его лице — недоумение, лёгкое раздражение человека, который вернулся домой после тяжёлого дня и хочет покоя. — Что здесь происходит? — он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Семейное собрание без меня? Он подошёл — неторопливо, стряхивая капли с рукава, — и вскинул бровь, ожидая ответа. Клара качнулась к нему, приблизилась чуть ли не вплотную, ища защиты. В глазах — отчаяние и странная, призрачная надежда. — Уилл… — тихо, но так, чтобы Майкл услышал. Она помедлила, подбирая слова и надеясь, что муж скажет их за неё. — Мне звонили из школы. Майкла не было на последних уроках. Уильям медленно повернул голову к сыну. Майкл стоял на ступеньке, чуть выше отца. Впервые за долгое время — лицом к лицу. В его серых глазах — отцовских глазах — бунт, боль, вызов. Неосознанная провокация. Он смотрел прямо, но горло само сделало судорожный глоток. Отец заметил это. И запах дыма тоже. Уильям коротко выдохнул через нос. Ни один мускул не дрогнул, когда зазвучал его бархатный голос. — Майкл. Афтоны не опускаются до такого. Пора уже усвоить это. Не так ли? Мальчик чувствовал, как земля уходит из-под ног. Воздух выбился из лёгких — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пальцы, сжимавшие перила, побелели. А отец уже повернулся. Его взгляд падает на Эвана — маленького, стоящего с распахнутыми голубыми глазами. Напряжённые плечи опускаются. Бархат в голосе теплеет. — Мой мальчик, кто тебя так напугал? Ох, иди сюда, папа соскучился. Эван делает шаг — неуверенно, переводя взгляд с мамы на брата, затем на папу. Уильям протягивает руки, подхватывает его. Тот утыкается носом ему в плечо, и страх отступает — его гладят по спине. — Ну что, как прошёл твой день? Что ты сегодня делал в садике? Рисовал? Играл? — Я… я лепил из пластилина, — вполголоса. — Правда? Покажешь мне? Обязательно покажешь, когда поужинаем. Он ставит Эвана на ноги, треплет по голове и только спустя время поднимает взгляд на жену. Улыбается — примирительно, будто всё, что случилось минуту назад, было недоразумением. — Что у нас сегодня, дорогая? Пахнет потрясающе. Клара обернулась к Майклу. Она хотела другого. Она надеялась, что Уильям спросит, поинтересуется. Но она уже слышала этот ответ раньше — за ужином, перед сном. «Я сам был таким, Клара. Меня никто не вёл за руку — и я справился. Если будем решать за него — он никогда не научится отвечать за себя. Ты же не хочешь, чтобы он вырос беспомощным?» Нет. Она не хотела. Всё это время Майкл стоял на лестнице как вкопанный, цепляясь за перила одной рукой. Впитывал это. Челюсть свело. Он смотрел на мать — и видел её растерянность. Она открыла рот — и не сказала ничего. Опустила глаза. Сдалась. Опять. Он не мог больше смотреть на эту картинку счастливой семьи, из которой его вырезали без сожаления. Развернулся. Шаги загремели по лестнице. Он не слышал, как мама тихо окликнула его. Не слышал, что ответил отец. Дверь захлопнулась громче, чем он хотел. Он прижался к ней спиной, сползая на пол. Из горла сорвалось сдавленное рычание. Закрыл глаза. В висках — тяжесть. Задышал сквозь зубы. Единственный звук в этой комнате — не считая бешеного стука сердца. В кармане нащупал утреннюю записку. Поднёс к глазам. Буквы плывут. Слова отца звучат в голове, как заезженная пластинка: «Афтоны не опускаются до такого». Стискивает бумагу. Она хрустит. «Афтоны». Комкает сильнее. Ногти впиваются в ладонь. «Афтоны». Отзвук фамилии бьёт под рёбрами. Клеймо. Приговор. «Ты не Афтон. Ты не один из нас». Он не осознаёт, как встаёт. Ноги сами. Рука сама. Что-то огромное распирает грудь. Это не остановить. Удар. Кулак врезается в стену. Глухо. Боль приходит не сразу. Сначала — немота. Облегчение — на один вдох. Трещина на стене расходится медленно, как в замедленной съёмке. А потом руку обжигает. Остро. До тошноты. Он оседает на пол, привалившись спиной к кровати. Смотрит на костяшки. Из ран сочится, капает на пол. Что-то белое — кость? Нет. Просто ободранная кожа. Он понимает это через секунду, когда боль становится настоящей — пронизывающей всю руку до плеча. Судорога прошла по кисти. Он выпустил записку — смятую, пропитанную потом, а теперь ещё и кровью. Смайлик размазан. Буквы нечитаемы. Сжал ещё раз — и швырнул в угол. И сразу сморщился: раны снова вспыхнули. Внутри рвался вой — но он не пускал его наружу. Стены. Запах ужина. Всё чужое. Тошнота подступила — и отступила. Он перевёл взгляд на стену. Дыра. Крошка на полу. Красные капли. Кровь подсохла, стянула кожу. Он медленно, неуклюже поднялся. Мысль пришла со стороны: «Это надо прикрыть». Он делает шаг к стене — и замирает. Топот на лестнице. Лёгкий. Детский. Нет. Только не сейчас. Только не он. Дверь открывается без стука. Эван просовывает голову в щель. — Майкл? Мама сказала… ужин. Майкл стоит спиной к стене, закрывая дыру телом. Рука за спиной. Горячая. Мокрая. — Попозже. Иди. Тот не двигается. Смотрит брату в лицо — не моргая, изучая: сведённые брови, красные щёки, глаза широко открыты. Что-то не так. Эван делает шаг в комнату. — Я сказал — иди, — резче, чем хотел. Мальчик вздрагивает, но не уходит. Любопытство сильнее. Заходит сбоку — и видит белую пыль под ногами, трещину, обнажённое дерево и красную руку. Майкл вжимается в стену. Поздно. Он пойман. И этот взгляд — ошарашенный, непонимающий — делает всё невыносимым. — Тебе больно? — маленький спрашивает шёпотом. Из горла рвётся всхлип. Старший сгибается пополам — на секунду — и давит этот звук. Зашивает обратно. — Уйди уже. Пожалуйста. Эван замирает. Видит влагу в уголках глаз брата и сам поджимает губы, неосознанно, как отражение. Ему хочется подойти, обнять — как делала мама, когда было больно. Но острый взгляд останавливает его. Не пускает дальше. Мальчик пятится. Выходит. Дверь остаётся приоткрытой — щель. Майкл не двигался, пока шаги не замолкли на лестнице. Стоял, вжавшись спиной в стену. Дышал через раз. Наконец отлепился и подошёл к ящику стола. Достал скотч, отыскал постер. Прислонил к стене. Подойдёт. Начал приклеивать — полоска за полоской. Слёзы потекли сами, без предупреждения. Катились, пока руки делали своё дело. Всё легло ровно. Ни трещин, ни дыры. Ничего не случилось. Сходил в ванную за старой тряпкой. Вернулся, вытер осыпавшуюся штукатурку — слёзы капали на пол быстрее, чем он успевал их замечать. Оттёр с пола тёмные капли, пока дерево не стало чистым. Тряпку зашвырнул под кровать — потом разберётся. И только после этого занялся рукой. Промывал и перебинтовывал раны над раковиной, вздрагивая от каждого прикосновения. Левой рукой — неудобно, но он спешил: в любую минуту кто-то мог подняться на второй этаж. Кое-как намотал бинт — криво, косо, но туго. Держится. К ужину он не вышел. Позже услышал стук в дверь. Осторожный, почти извиняющийся. Мама не заходит, а приоткрывает створку, заглядывая в щель. Майкл лежит лицом к стене, натянув одеяло до подбородка. Рука спрятана под подушкой. Глаза закрыты. Дыхание — ровное, размеренное. «Я сплю. Я сплю». Она не стала включать свет. Задержалась в проёме — дольше, чем нужно, чем можно было бы объяснить простой проверкой. Он чувствовал её взгляд на своём затылке. — Он спит? — детский шёпот из коридора. Клара выдохнула — беззвучно, одними губами. — Спит. Пусть отдыхает. И мягко закрыла дверь. Он едва расслышал щелчок — такой тихий, будто она боялась потревожить воздух. Дом выдохнул. Стихли голоса — только дождь царапался в окно, но уже без прежней силы. У изголовья лежал плюшевый Фокси. Стеклянный глаз-пуговица смотрел в полумрак — безучастно. И оттого почти сочувственно. Майкл шмыгнул носом и нащупал его маленькую лапу. Сжал крепко, словно та могла ответить. И долго не разжимал пальцев. Завтра будет новый день. Хотелось бы знать, радоваться этому или нет.