Патовая позиция

      Свидание Лайта Ягами и Эла Лоулайта было похоже на разминирование бомбы: красивое, напряженное и смертельно опасное для обоих.       Они сидели в уединенной VIP-комнате токийского отеля, которую Эл, по своему обыкновению, превратил в филиал своей штаб-квартиры. Мониторы были отключены, наручники отсутствовали, но на столе между ними стояла изящная шахматная доска из полированного черного дерева и слоновой кости.       Эл, сгорбившись в своем неизменном положении, держал в пальцах печенье и задумчиво жевал его, разглядывая фигуры. Лайт сидел напротив, его поза была безупречной, а взгляд — спокойным и проницательным. Это было их первое «свидание» — термин, который Эл употребил с нарочитой издевкой, но в голосе Лайта, когда он согласился, не прозвучало и тени принуждения.       — Знаешь, Рюдзаки, — начал Лайт, делая первый ход пешкой на e4. — Обычно на свиданиях люди смотрят кино или ужинают при свечах. Шахматы — это скорее метод допроса.       — Это и есть допрос, Лайт-кун, — ответил Эл, не моргая. Его босые пальцы сжали пешку, и он двинул её на e5. — Только вместо истины на кону — моё терпение. Или твоё.       Игра началась. Они знали стиль друг друга наизусть. Эл играл грязно, парадоксально, жертвуя материал ради позиционного давления, подобно тому, как вёл расследование. Лайт играл филигранно, математически выверенно, подавляя волю соперника медленным удушением, как Кире, наводящий порядок в мире.       К середине партии напряжение накалилось до предела. Эл только что потерял ладью, но получил мощную проходную пешку, которая угрожала превратиться в ферзя. Лайт, кусая губу, искал спасение.       — Скучно, — вдруг сказал Эл, откидываясь на спинку стула и засовывая палец в рот. — Мы играем как по учебнику. Я знаю твои следующие пять ходов. Ты знаешь мои.       — У тебя есть предложение получше? — Лайт поднял бровь. — Сдаться?       — О нет. Я предлагаю пари, — глаза Эла, обычно скрытые за челкой, блеснули. — Чтобы добавить перчинки. Если ты выигрываешь эту партию, Лайт-кун… мы начинаем встречаться. По-настоящему. Без слежки, без подозрений. Ты становишься моим парнем.       Лайт замер. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Он ожидал чего угодно: предложения раскрыть тетрадь, признания в слежке, но только не этого. Сердце пропустило удар. Это была ловушка. Эл никогда не делал ничего просто так.       — А если выиграешь ты? — осторожно спросил Лайт, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Тогда ты признаешься мне в любви прямо здесь, вслух, и мы всё равно начнем встречаться, — без тени улыбки сказал Эл. — Видишь? Условия симметричны. Просто я люблю быть уверенным в результате.       — Ты невыносим, — выдохнул Лайт, но уголки его губ дрогнули в улыбке. В груди разгорался азарт. И, возможно, что-то еще. — Ты уверен, что справишься с проигрышем, Рюдзаки? Обычно тот, кто назначает условия, проигрывает.       — Это мы еще посмотрим.       Лайт сделал ход. Он решил играть не на победу, а на сокрушение. Он пожертвовал коня, чтобы вскрыть линию для ферзя, создавая атаку на короля Эла. Его фигуры, как послушное общество нового мира, неслись вперед, сея хаос в обороне гения.       Но Эл… Эл не защищался. Он вдруг перестал есть сладости. Его лицо стало белым, как мел, а глаза расширились. Он смотрел не на доску, а сквозь неё. Каждое движение Лайта он парировал нелогично, по-детски, но с такой пугающей интуицией, что Лайт начал чувствовать, как под ним разверзается бездна.       Лайт объявил шах. Эл ушел королем. Лайт объявил двойной шах. Эл снова ушел, пожертвовав ферзя, который Лайт жадно съел, думая, что победа близка.       И тут он увидел. Глаза Эла, обычно тусклые и усталые, горели. Он посмотрел на Лайта и прошептал:       — Мат в три хода, Лайт-кун. И тебе его не избежать.       Лайт лихорадочно просчитал варианты. Эл был прав. Эта жертва ферзя была не ошибкой, а ловушкой. Как бы Лайт ни играл, его король оказывался в западне. Уйти от мата было нельзя. Оставался только один ход, который не вел к немедленному поражению, но… Лайт поднял руку.       Он не пошел королем. Он не стал защищаться.       Вместо этого он взял свою последнюю пешку и двинул её на последнюю горизонталь, превращая в ферзя. Это был безумный ход. Он не спасал от мата, но создавал угрозу ответного мата королю Эла. Эл замер. Он протянул руку, взял своего слона, занес его над доской, чтобы поставить роковой мат… и остановился.       — Что… — Эл нахмурился. — Это невозможно.       Он убрал руку. Посмотрел на Лайта. Лайт сидел с идеально ровной спиной, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у Эла всегда начинала болеть голова — улыбкой бога, который знает больше других.       — Если ты поставишь мат, Рюдзаки, — тихо сказал Лайт, — я признаюсь тебе в любви. По условию. Но я сделал новый ферзь. Моя пешка прошла. Теперь, если ты не поставишь мат, а будешь защищаться, я поставлю его через ход.       Эл провел пальцем по губам. Он видел всю доску. Если он ставит мат — Лайт признается. Если он защищается — он проигрывает партию и вынужден «начать встречаться» по условию Лайта. В любом случае, результат был для него одинаков. И это осознание ударило по нему сильнее любой пощечины.       — Ты… — пробормотал Эл, в его голосе прорезалось что-то новое, похожее на восхищение. — Ты специально загнал себя в угол, чтобы создать эту патологическую ситуацию.       — Я просто играл на ничью, — соврал Лайт, но в его карих глазах плясали чертики. — Ставь мат, Рюдзаки. Я человек слова.       Эл посмотрел на доску. Затем перевел взгляд на Лайта. На то, как свет падает на его идеальные волосы, как напряжены его пальцы, сжимающие край стола. Он вдруг понял, что шахматы здесь были лишь декорацией. Настоящая игра шла в их головах, и Лайт только что доказал, что готов пожертвовать своей гордостью (признанием в любви), чтобы сохранить контроль над ситуацией.       Эл отодвинул стул. Звук ножек, скользящих по ковру, прозвучал как выстрел.       Он медленно, по-паучьи перебрался на сторону Лайта, не говоря ни слова. Лайт напрягся, когда Эл опустился на корточки прямо рядом с его креслом, оказавшись ниже него. Бледное лицо великого сыщика оказалось в опасной близости от лица Лайта.       — Я не ставлю мат, — сказал Эл. — Я объявляю пат.       — Пат? — Лайт нахмурился. — Это ничья.       — Именно, — Эл взял руку Лайта, лежащую на столе, и переплел их пальцы. Кожа Эла была холодной, но хватка — стальной. — По условиям пари, если я выигрываю — ты признаешься. Если выигрываешь ты — мы встречаемся. Но ничья — это ситуация, которую не описали условия.       — Значит, мы остаемся в подвешенном состоянии? — Лайт попытался освободить руку, но Эл не отпускал.       — Нет. Это значит, что я переписываю правила, — Эл приблизил свое лицо вплотную. — Я не хочу, чтобы ты признавался мне в любви по принуждению шахматной доски. И я не хочу встречаться с тобой только потому, что ты обыграл меня в партии.       — Чего же ты хочешь, Рюдзаки? — прошептал Лайт, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он ненавидел Эла за эту уязвимость, за то, что тот единственный видел его насквозь, и одновременно… не мог отвести взгляда.       — Я хочу, чтобы ты сделал это сам. Добровольно, — Эл отпустил его руку и резко встал. Он направился к выходу, натягивая большие пальцы на ноги. — Или не делал. Но игра окончена. Ничья.       Он уже взялся за дверную ручку, когда голос Лайта остановил его.       — Эл.       Эл замер. Лайт редко называл его по имени. Он обернулся.       Лайт стоял у стола, одной рукой опрокинув короля на доске. Его лицо было серьезным, но в глазах горел тот самый огонь, который Эл привык видеть только когда речь шла о Тетради Смерти.       — Ты забыл свою корону, — Лайт поднял с доски белую королевскую фигуру. — Или ты всегда так сбегаешь, когда ситуация становится патовой?       Эл хотел съязвить в ответ, но Лайт подошел к нему сам. Оказавшись рядом, он взял руку Эла, разжал его длинные, тонкие пальцы и вложил в них слоновую кость короля.       — Я не играю в ничью, — сказал Лайт, глядя прямо в глаза сыщику. — И я не жду. Признаюсь я тебе в любви сейчас или через месяц — это не изменит того факта, что ты единственный, кто стоит на моем пути. А стоять на пути бога может только тот, кто для него небезразличен.       Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как расширились глаза Эла.       — Я выбираю второй вариант. Встречаемся. И когда-нибудь, когда ты перестанешь подозревать меня в том, что я Кира… я признаюсь тебе в любви. И это будет твоим поражением, Рюдзаки. Полным и безоговорочным.       Эл сжал короля в кулаке. Его лицо вновь стало непроницаемым, но на бледных щеках проступил едва заметный румянец.       — Ты ужасный человек, Лайт-кун, — констатировал он.       — Знаю, — Лайт улыбнулся своей идеальной, публичной улыбкой. — Но теперь ты мой парень, так что тебе придется с этим смириться.       Они стояли в проходе, разделенные всего несколькими сантиметрами. Дверь в номер была открыта, но никто из них не сделал шага к выходу.       На столе осталась шахматная доска с ничьей, которая устроила обоих. И возможно, это было честнее, чем любая победа в их войне.       — Твоя очередь ходить, Рюдзаки, — прошептал Лайт, сокращая расстояние. — Или на сегодня хватит игр?       Эл медленно, очень медленно, положил короля обратно в карман своих штанов. Его взгляд скользнул по губам Лайта, затем снова встретился с его глазами.       — Я ненавижу проигрывать, — сказал он и, наклонившись, поцеловал Лайта первым, тем самым нарушив все мыслимые правила своей же игры.       И когда Лайт, опешив от такой инициативы, притянул его ближе, Эл четко осознал: в этой партии они оба сделали ход, который не предусматривала ни одна шахматная теория. И это был, пожалуй, первый раз, когда Эл Лоулайт был рад, что не может просчитать последствия.