Ученики и другие. Училище 383

Кирилл Смолов, 17 лет Первое впечатление: Он из тех, кто входит в комнату — и комната становится тесной. Не потому что он большой или шумный. Просто в нём есть то редкое, неуловимое качество, которое заставляет людей оборачиваться. Даже те, кто никогда не признался бы в этом. Высокий — почти под два метра, — с широкими, но не массивными плечами, с фигурой атлетичной и подтянутой, без лишней тяжеловесности. Движения плавные, чуть ленивые, но в каждом жесте чувствуется скрытая сила — как у большого кота, который не торопится, потому что уверен в себе. Волосы русые, коротко стриженные, но не по-военному — мягкие, с лёгкой небрежностью, будто он только что провёл по ним рукой, собираясь с мыслями, и так и оставил. Глаза — тёмно-серые, с постоянной, ленивой усмешкой, которая не исчезает, даже когда он злится. И в этой усмешке нет вызова — скорее спокойная, чуть насмешливая уверенность человека, который видел достаточно, чтобы не удивляться, но недостаточно, чтобы потерять интерес. Лицо — не грубое, но с характером. Высокие скулы, чётко очерченная линия челюсти, прямой, чуть греческий нос. Губы не тонкие, но и не слишком полные, с природным тёплым оттенком, который делает даже хмурое выражение почти приветливым. Кожа — бледная, но не болезненно-белая, как у Стена, а здорового, матового оттенка, без рыхлости и дряблости. На щеках и на скулах — если присмотреться — редкие, едва заметные веснушки, которые появляются в конце лета и окончательно сходят только к зиме. Красивым его назвать можно. Не той плакатной, стерильной красотой, от которой веет холодом и пустотой, а живой, немного небрежной, от которой трудно отвести взгляд. Таким бывают герои старых чёрно-белых фотографий: без глянца, без прилизанности, но с той самой изюминкой, которая заставляет людей оглядываться на улице. Осанка прямая, но без напряжённости — он держится естественно, как человек, который давно привык к своему росту и весу и не пытается казаться ниже или незаметнее. Походка — лёгкая, чуть пружинистая, с лёгкой раскачкой, которая выдаёт в нём спортсмена. Когда он останавливается, то часто закладывает большие пальцы за ремень или суёт руки в карманы — поза, которая могла бы выглядеть вызывающей, но у него она просто удобная. Одежда: Он носит форму факультета «Вороны» — чёрную, строгую, — но носит её по-своему. Рубашка всегда чуть расстёгнута у ворота (аккуратно, чтобы видеть ключицы, но не больше — без дешёвой демонстративности), рукава закатаны до локтя, открывая сильные, но не грубые предплечья с тонкими полосками мышц, которые заметны при движении. Мантии он не любит — надевает только по необходимости, предпочитая оставаться в одной рубашке или добавлять сверху короткую, тёмную куртку-ветровку без знаков отличия, которую носит почти постоянно. Сапоги — чёрные, высокие, но не парадные, а разношенные, удобные, в которых можно и по коридору пройти, и в лес уйти. Ремень — простой, кожаный, без пряжки с символикой. Ничего лишнего, ничего пафосного. В его одежде нет небрежности запущенного человека — скорее, обдуманная простота того, кто знает, что его внешность не нуждается в украшениях. Кисти рук — крупные, но с длинными, тонкими пальцами, не похожими на рабочие. Ногти коротко острижены — ухоженно, но без маникюрного блеска. На левом запястье иногда появляется простой кожаный браслет — потёртый, старый, который, если знать, куда смотреть, оказывается памятью о сестре. В редких случаях он носит серебряное кольцо-печатку на мизинце правой руки — тёмное, потускневшее, с выцарапанным изнутри инициалом «С». Кто это — сестра, мать, кто-то ещё — он не говорит. На указательном пальце левой руки — старая, давно зажившая, но заметная мозоль, оставшаяся с тех времён, когда он много писал от руки. Это странная деталь для того, кто говорит, что «не любитель старых бумаг». Но Элиза Вейл заметила её. И ни о чём не спросила. Характер: Кирилл Смолов — человек-энергия. Он не ходит — шагает, не говорит — рубит, не смеётся — ржёт. Но при этом в нём нет грубости — скорее прямолинейность, которая многих раздражает, а других, наоборот, подкупает. Он не умеет быть мягким, дипломатичным, терпеливым. Он либо принимает человека целиком, со всеми недостатками, либо вычёркивает его из жизни без сожаления. Сейчас, в семнадцать, он уже понимает, что это проблема. Но менять себя не собирается. У него нет полутонов. Он не умеет делать вид, что ему интересно, когда на самом деле скучно. Не умеет улыбаться, когда злится. Не умеет молчать, когда хочется сказать. Эти черты делают его плохим дипломатом, но хорошим другом. Если он называет кого-то другом — это навсегда. До конца. Даже если конец наступит раньше, чем он ожидал. Он учится на факультете «Вороны». Ему там нравится — никто не лезет в душу, не требует улыбаться, не пытается «понять и простить». «Вороны» — факультет сильных, независимых, немного циничных, с ироничным взглядом на мир и привычкой полагаться только на себя. Идеальное место для того, кто не умеет просить о помощи. Кирилл не умеет. Он пробовал один раз — в детстве, когда сестра болела, а мать сидела у окна и молчала. Больше никогда. Интеллект у него — не книжный, как у Марка, а скорее тактический, живой. Он быстро схватывает суть, видит слабые места в чужой аргументации, умеет просчитывать действия на несколько шагов вперёд. Учится неровно: то хватает пятёрки, то с трудом вытягивает тройку — в зависимости от того, интересен ему предмет или нет. Но если что-то его зацепило — он влезает в тему с головой, читает больше, чем задано, спорит с преподавателями, находит неочевидные связи. С преподавателями отношения сложные. Те, кто ценит прямоту и не боится споров, его уважают. Те, кто ждёт подобострастия и тишины, — ненавидят. Кирилл не лебезит никогда. Ни перед кем. Прошлое: Кирилл пришёл в училище в двенадцать. До этого жил в небольшом городке на севере, с матерью и старшей сестрой. Отец ушёл, когда Кириллу было семь, — не умер, не погиб, просто собрал вещи и уехал в другой город с другой женщиной. Мать не плакала при детях. Она стала жёстче, сдержаннее, перестала улыбаться. Кирилл тогда не понял, что это было за горе. А через пять лет понял, когда умерла сестра. Болезнь. Быстро. Всё. Мать после этого сломалась — не сразу, постепенно, как старое дерево. Кирилл уехал в училище через полгода — не потому что хотел, а потому что дома нечем было дышать. Мать не держала. Она сидела у окна, смотрела на дорогу и ничего не говорила. Он оставил ей письмо — короткое: «Я в порядке. Не ищи». Она не искала. В училище он сначала буянил — дрался с «Зарёй», спорил с префектами, игнорировал распорядок. Его хотели отчислить дважды. Спас Полонён. Отношения с Полонёном: Кирилл не знает, почему префект за него заступился. Может быть, потому что увидел что-то знакомое. Может быть, потому что Кирилл был первым, кто не боялся смотреть ему в глаза и не лебезил. Полонён тогда сказал: «Если хочешь злиться — злись. Но на тех, кто этого заслуживает». Это была единственная помощь, которую Кирилл принял. С тех пор он не лезет в драки без причины. Но если лезет — то до конца. Они не друзья. Кирилл не умеет дружить с людьми старше, умнее, холоднее. Он уважает Полонёна. Это другое. Уважение — это когда ты не лезешь с вопросами, не ждёшь тепла, не обижаешься на молчание. Ты просто знаешь, что этот человек есть. И этого достаточно. Кирилл и другие: Отношения с Элизой Вейл у него странные — они подкалывают друг друга, но в этих подколах чувствуется уважение. Элиза видит в нём того, кем он мог бы стать, если бы не зациклился на своей боли. Он видит в ней того, кто не врёт. Чего, как выяснилось, он ценит больше, чем доброту. С однокурсниками он держится ровно, но без тепла. У него есть два человека, которых он считает если не друзьями, то хотя бы «своими». Остальные — просто люди, с которыми он учится в одном здании. Иногда он помогает — молча, без объяснений, без «обращайся». Просто делает то, что нужно, и уходит. Помощь, которая не оставляет должников. Девушки на него смотрят. Кирилл знает это. Иногда ему кажется, что они смотрят не на него, а на картинку: высокий, красивый, опасный. Им не нужен он настоящий. Им нужен тот, кого они придумали. Поэтому он держит дистанцию. Не потому что он застенчивый — просто устал разочаровывать. Детали, которые говорят больше слов: У него есть привычка сжимать пальцы в кулак и разжимать, когда он злится — не чтобы ударить, а чтобы успокоиться. Марк заметил это в первый же день их знакомства. Стен заметил тоже, но ничего не сказал — он вообще редко говорит о таких вещах. Он не любит, когда трогают его спину. Любое прикосновение между лопаток вызывает у него едва заметную, но живую реакцию — лёгкое напряжение, почти невидимый вздох. Старые привычки, о которых он не говорит. Однажды Стен случайно задел его локтем в узком коридоре, и Кирилл дёрнулся так, будто его ударили. Стен извинился. Кирилл сказал «забей». Но после этого оба знали: есть вещи, о которых не спрашивают. Он хорошо рисует. Плохо — чтобы показывать. Хорошо — для себя. В его тумбочке лежит старая, потрёпанная тетрадь с набросками: пейзажи, портреты (сестры, матери, ни разу — отца), иногда — странные, почти сюрреалистичные рисунки, на которых здание училища переплетается с корнями деревьев, а окна светятся, как глаза. Он никогда не смеётся над слабыми. Никогда. Это то правило, которое он не нарушал даже в самые мрачные дни. Потому что сам был слабым. И помнит, как это — когда над тобой смеются. Фраза-визитка: Однажды Элиза Вейл спросила его, почему он не улыбается. Кирилл ответил: «Улыбка, которая ничего не стоит, ничего не значит. А я не умею делать вещи, которые ничего не стоят». Элиза тогда подумала: «Какой тяжёлый мальчик». А вслух сказала: «Попрактикуйтесь, сэр Смолов. Когда-нибудь пригодится». Кирилл не стал спорить. Он и так знал, что она права. Но знать — не значит уметь. Итог: Кирилл Смолов получился живым, привлекательным без слащавости, внутренне собранным и внешне свободным. В нём есть грусть, которая не перешла в кислую меланхолию, и сила, которая не стала агрессией.