Диагност 2: Новая жизнь

Май в Праге всегда начинался внезапно, словно кто-то невидимый одним движением руки сдергивал с города пыльное покрывало, обнажая его раскаленную сердцевину. В этом году жара пришла слишком рано, застав город врасплох. Воздух стал плотным и неподвижным, как растопленный мед, и даже старые каменные стены клиники на Жижкове, которые обычно хранили спасительную прохладу до самого августа, начали сдаваться под натиском солнца. Кондиционер, установленный еще во время их переезда сюда, натужно гудел под потолком, выплевывая редкие порции охлажденного воздуха, но этого было катастрофически мало. Окна были распахнуты настежь, но вместо свежести в помещения проникал лишь запах плавящегося асфальта, нагретой черепицы и цветущих каштанов, от которого к вечеру начинала кружиться голова. Диана сидела в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на карте пациента, но мысли то и дело ускользали, как вода сквозь пальцы. В комнате было душно. Она расстегнула верхнюю пуговицу льняной блузки цвета слоновой кости и откинула волосы с шеи, чувствуя, как по спине стекает капелька пота. Стены, выкрашенные в приглушенный цвет шалфея, казались сегодня не уютным коконом, а тесной коробкой, давящей на плечи. Те самые стены, которые Матей красил своими руками, смеясь и оставляя на полу крошечные пятна краски, которые Диана до сих пор не позволяла убирать. Она услышала шум в приемной — приглушенные голоса, шелест одежды, скрип старого паркета. Диана посмотрела на часы. До прихода ее следующего пациента оставалось пятнадцать минут. У Светланы сегодня уже прошел успешный сеанс с подростком и она ждала следующего пациента, но Джозеф все еще был занят с женщиной, переживающей тяжелый развод. Диана встала, чувствуя потребность размять затекшие ноги, и вышла в коридор. То, что она увидела, заставило ее замереть на пороге. В приемной было тесно. На маленьком велюровом диванчике, который предназначался для ожидания, сидели двое: Светлана и новый пациент, молодой парень с встрепанными волосами и нервным тиком глаза. Они сидели почти вплотную друг к другу, колени соприкасались, потому что больше сесть было некуда. Светлана держала на коленях планшет и говорила что-то быстрым, успокаивающим шепотом. В углу, прижавшись к стеллажу с книгами, уже ждал мужчина, записанный к Диане на 15.00, но перепутавший время и пришедший раньше. Он старался делать вид, что читает журнал, но его поза выдавала крайнюю степень неловкости от того, что он стал невольным свидетелем чужой терапии. Светлана заметила Диану и бросила на нее отчаянный, виноватый взгляд. Ее щеки пылали, а кудри прилипли к влажному лбу. Она пыталась делать свою работу — проводить первичную беседу, собирать анамнез, успокаивать человека в кризисе — но ей приходилось делать это в проходном дворе, шепотом, на краешке дивана, лишая пациента права на приватность и безопасность. Диана почувствовала, как внутри нее поднимается волна глухого раздражения, смешанного с острой жалостью. Это было непрофессионально, неэтично и совершенно неправильно. Они выросли. Клиника, которую они с Джозефом создавали как тихое убежище для избранных, превратилась в улей, где не хватало воздуха. Стены Матея, которые она так берегла как святыню, как память о его любви и его руках, стали клеткой. Они душили не только ее, но и Светлану, которой нужно было расправить крылья, и пациентов, которые приходили сюда за тишиной, а попадали в коммунальную квартиру. — Светлана, — тихо позвала Диана, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. — Проводи молодого человека на кухню. Там сейчас свободно. Я принесу вам чай. Светлана кивнула с огромным облегчением и увела парня, извиняясь на ходу. Диана прошла на кухню следом, налила два стакана воды и вернулась в приемную, чувствуя, как тяжесть осознания ложится на плечи. Им нужно было уезжать. Нужно было новое место. Но признать это означало предать память Матея. Оставить эти стены, этот скрипучий паркет, этот вид из окна, который она так любила. Это означало окончательно отпустить его. Дверь снова открылась, и в клинику вошли двое. Пожилой мужчина, опирающийся на трость с серебряным набалдашником, и его сын — высокий, полноватый мужчина в дорогом костюме, который выглядел уставшим и раздраженным. — Мы к доктору Морген, — бросил он, даже не поздоровавшись. — Запись на 14.00. Пан Влашек. — Проходите, — Диана жестом пригласила их в свой кабинет, радуясь возможности сбежать из душной приемной. Пан Влашек передвигался медленно, с достоинством старого аристократа, который привык, что мир ждет его. На нем был твидовый пиджак, явно не по погоде, и старомодный галстук-бабочка. Его лицо было пронизано глубокими морщинами, как карта незнакомой местности, а в выцветших голубых глазах плескалась растерянность, смешанная с упрямством. Когда они сели, сын сразу взял слово, не давая отцу раскрыть рот. — У отца прогрессирующая деменция, — начал он, нервно барабаня пальцами по столу. — Он путает имена, забывает, где живет. Иногда он не узнает меня. Но самое ужасное — это его навязчивая идея. Он целыми днями говорит об одной и той же вещи. Требует, чтобы мы ее нашли. Перерыл весь дом, чердак, подвал. Кричит на сиделку, обвиняет нас в воровстве. — О какой вещи идет речь? — спросила Диана, переводя взгляд на старика. Пан Влашек, который до этого смотрел в окно, вдруг оживился. Его спина выпрямилась, а в глазах появился осмысленный блеск. — Зеленое стекло, — произнес он хриплым, надтреснутым голосом. — Тяжелое, гладкое, как лед. С латунной застежкой. Мастерская Горака, тридцать восьмой год. Вы должны найти ее. Без нее я не могу... ничего не могу. — Папа, прекрати, — устало простонал сын. — Нет никакой мастерской Горака. Мы проверяли. Это твои фантазии. Ты выдумал это, как выдумываешь, что к тебе приходят немецкие солдаты по ночам. — Я не выдумал! — старик ударил тростью об пол, и этот звук прозвучал в кабинете как выстрел. — Она была у меня на столе. Зеленая, как майский жук. В тридцать восьмом году. Перед тем, как... перед тем, как все началось. Диана почувствовала, как внутри нее натянулась невидимая струна. Это не было похоже на обычный бред. В описании было слишком много конкретики. Цвет, материал, год, название мастерской. Пациенты с деменцией часто цепляются за прошлое, когда настоящее рассыпается у них в руках. Предметы становятся якорями, удерживающими их личность от полного распада. Если этот предмет существовал на самом деле, он мог стать ключом к запертой двери его памяти. — Пан Влашек, — мягко обратилась она к нему, игнорируя скепсис сына. — Расскажите мне об этой вещи. Для чего она служила? — Чернильница, — прошептал старик, и по его щеке скатилась слеза, затерявшись в морщинах. — Я писал ею письма. Ей. — Кому? Он замолчал, снова потеряв нить разговора. Его взгляд затуманился, он начал теребить пуговицу на пиджаке. — Зеленое стекло... латунь... тридцать восьмой год... Диана посмотрела на сына. Тот развел руками. — Видите? Это бессмысленно. Выпишите ему успокоительное, чтобы он перестал громить дом в поисках непонятно чего. — Я не буду выписывать успокоительное, чтобы заглушить его память, — твердо ответила Диана. — Если этот предмет для него так важен, значит, за ним стоит сильная эмоция. Возможно, травма или потеря, которую он не прожил. Найти этот якорь — значит дать ему возможность успокоиться самому. Когда они ушли, оставив после себя шлейф раздражения и старческой тоски, Диана осталась сидеть за столом, глядя на пустой лист блокнота. "Зеленое стекло. Латунь. Мастерская Горака. 1938". Она достала телефон, открыла поисковик, но палец замер над экраном. Она не была экспертом. Интернет выдаст ей сотни картинок, но она не сможет отличить подделку от оригинала, не сможет понять, существовала ли такая мастерская на самом деле или это причудливое искажение памяти. Ей нужен был тот, кто умеет читать вещи. Тот, кто видит историю в трещинах лака и сколах стекла. Шейн Холланд. Мысль о нем пришла естественно, без сопротивления. За последние недели, пока они работали с Оливией, она привыкла видеть в нем не только агрессивного защитника, но и человека, обладающего редким чутьем. Он был охотником за прошлым и умел находить то, что другие считали всего лишь древним мусором. Диана вышла в приемную. Светлана уже закончила с парнем на кухне и теперь сидела за компьютером, обмахиваясь веером из бумаг. В помещении было невыносимо душно. — Света, — позвала Диана, подходя к стойке. — Ты говорила с Шейном, пока он ждал Оливию в машине. Он упоминал, где находится его галерея? Светлана подняла голову, и в ее глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лукавством. — Конечно, — ответила она, улыбаясь. — Я даже гуглила. Это на Уезде, в старом доме прямо у подножия холма Петршин. Он сказал, что оттуда видны лучшие закаты в Праге, если знать, в какое окно смотреть. А что? — Мне нужна консультация, — уклончиво ответила Диана. — По одному... сложному кейсу. — По кейсу или по поводу того, что у нас тут дышать нечем? — Светлана выразительно повела бровью. — Шейн, кстати, говорил, что знает всех риелторов в центре. Если мы решимся... ну, вы понимаете. Диана почувствовала, как краска приливает к щекам, но не от жары. Светлана, с ее юношеской проницательностью, била в самую точку. — Спасибо, Светлана. Занимайся работой. Диана вернулась в кабинет и подошла к окну. Внизу шумел Жижков, пахло выхлопными газами и жареным мясом из соседнего бистро. Она представила галерею на Уезде. Тишину, прохладу старых стен, запах пыли и лака. И Шейна, который сидит там, среди вещей, которые помнят больше, чем люди. Она не стала писать ему сообщение. Это казалось слишком безличным для просьбы о помощи в таком деликатном деле. Она решила поехать туда сама. После работы, за помощью к профессионалу. Как человек, который ищет ответ, к человеку, который знает где их искать. Закончив последний прием, она собрала вещи, выключила компьютер и, проходя мимо стены, где облупилась краска, на секунду приложила к ней ладонь. Штукатурка была теплой, почти горячей. "Прости, Матей, — подумала она. — Но нам надо двигаться дальше". И, закрыв за собой дверь, шагнула в душный майский вечер, навстречу неизвестности.