The price of heat

***

Замок Хванов возвышался как памятник вечной скорби. Черный камень, острые шпили и бесконечные холодные залы, в которых звук шагов тонул, так и не дождавшись эха. Именно здесь родился Хёнджин – мальчик, чья судьба была предрешена еще до того, как он родился. Его отец, старейший и жесточайший вампир своего времени, видел в сыне не ребенка, а оружие смерти. Он мечтал создать идеальное оружие, самого сильного вампира в истории, который не знал бы ни страха, ни жалости. С ранних лет Хёнджину запрещали общаться с другими сверстниками. Его миром были тренировочные залы, библиотеки с древними лекциями о том, как правильно разрывать человеческую плоть. Но внутри этого маленького "монстра" жила душа, которую не могли выжечь никакие тренировки. Хёнджин очень любил природу. Он часами мог смотреть в окно на то, как ветер колышет листья деревьев, и как солнечные лучи падают на траву. У него была тайна. В самой удаленной части замка, за тяжелой темной шторой, находилась крошечная комната с разбитым окном. Там Хёнджин прятал свои сокровища: обрывки пергамента, самодельные угольки и засохшие ягоды, которые он использовал вместо красок. В этой комнате он не был наследником престола. Он был настоящим художником. Он рисовал мир, который ему запрещали любить. Однажды, когда Хёнджину было десять, отец выследил его. Дверь тайной комнаты слетела с петель от одного удара. Маленький Хёнджин в испуге прижал к груди свой последний рисунок – цветущий сад. Отец не кричал. Его голос был подобен ледяному океану.  — Это… – отец выхватывает рисунок, — слабость.  Он разорвал бумагу на мелкие клочки и нанес сыну удар такой силы, что мальчик отлетел к стене. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то треснуло. Это была не кость. Это была его вера в то, что в этом доме его могут любить. Боль была не физической – вампиры быстро восстанавливались, – она была моральной, глубокой и неизлечимой. В наказание Хёнджина заперли на чердаке. Там не было окон, только пыль, паутина и абсолютная мертвая тишина. Он провел там больше двух недель. Без еды, без света, в полном одиночестве. Его единственным собеседником был собственный страх. Лишь спустя шестнадцать дней его мать, холодная женщина, которая никогда не проявляла к нему любви, уговорила мужа выпустить сына. Она сделала это не из любви, а из практичности – оружие не должно заржаветь в темноте. После этого дня Хёнджин изменился. Он запер свою доброту в самый темный угол своего подсознания. Каждый новый день стал похожим на предыдущий: его учили ненавидеть, учили убивать, учили по одному запаху крови определять возраст, страх и группу крови жертвы. Самый страшный урок произошел, когда отцу показалось, что сын всё ещё слишком мягкосердечен. Он принес Хёнджину маленького белого кролика.  — Убей его, – приказывает отец.  Мальчик смотрел на дрожащий комочек меха, и в его глазах стояли слезы. Он хотел закричать, заплакать, спрятать зверька под рубашку, где пряталось сердце маленького Хёнджина.  — Убей, или я заставлю тебя смотреть, как я мучаю его часами.  Хёнджин зажмурился и свернул шею кролику. В тот момент он пообещал себе: если мир хочет видеть его жестоким, он станет самым жестоким из всех. Он будет монстром, чтобы отец наконец-то им гордился. Но даже этого всегда будет мало. Отец лишь сухо кивал, требуя ещё большего совершенства. Когда Хёнджину исполнилось 18 – возраст его окончательного обращения и вступления в полную силу – на замок напали охотники. Это была кровавая война. Древние вампиры, ослепленные собственной гордостью, не ожидали такого напора. В ту ночь Хёнджин потерял всё. Свою семью и свой дом. Он остался единственным выжившим, вырезав половину армии нападавших в приступе неконтролируемой ярости.

***

Прошло 200 лет.  Хёнджина знали под прозвищем "Холодный принц". Его красота была ослепительной и пугающей одновременно: фарфоровая кожа, длинные тёмные волосы и глаза, в которых застыла вечность. Многие вампиры и люди пытались добиться его расположения, привлеченные его статусом и внешностью, но Хёнджин оставался равнодушен. Он не умел любить. В его голове были только пытки, холодный расчет и искусство убивать. Он превратился в ту самую пустоту, которую так долго в него вкладывал отец. Он жил в современном мире, скрываясь в тени, богатый, могущественный и бесконечно одинокий. Он всё ещё рисовал, но теперь его картины были полны боли и одиночества. Доброта была спрятана так глубоко, что он сам забыл о её существовании. Он считал себя окончательно сломленным, неспособным на чувства, пока однажды, в один из дождливых вечеров, его путь не пересекся с кем-то, кто пах не страхом, а лесом, мелиссой и странным, обжигающим теплом. На его пути появился Бан Чан.  Оборотень. Существо, которое должно было стать его врагом, но стало единственным, кто смог разглядеть в ”Холодном принце” того маленького мальчика, который когда-то просто хотел рисовать цветы и быть любимым. Но чтобы это произошло, Хёнджину пришлось пройти через настоящий ад. Чан родился в семье потомственных вожаков, но вместо тепла материнских рук его встретил холод суровой реальности. Его мать, прекрасная и сильная волчица, не пережила родов, оставив после себя лишь горький плач младенца и разбитое сердце мужа. Его отец, некогда могущественный Альфа стаи, не смог справиться с потерей. Тот, кто должен был вести за собой сотни оборотней, утопил своё горе в бутылке. Замкнутый в собственном аду, он почти не замечал сына. Маленький Чан не знал сказок на ночь, ему никто не рассказывал, как устроено мироздание оборотней. Самое страшное – он не знал, как обращаться. Пока другие дети в стае под присмотром родителей впервые пробовали выпускать когти, Чан сидел на пороге пустеющего дома, глядя на луну и чувствуя внутри себя зверя, который метался в клетке, не зная выхода. Когда отец окончательно спился, он ушёл, и на плечи ещё совсем юного Чана рухнула тяжесть целого народа. Он не был бедным – наследство вожака включало земли, влияние и власть, – но никто не научил его, как быть собой. День его первого обращения стал для него личным адом. Чан думал, что умирает. В ту ночь тишина в его голове стала оглушительной, звенящей. И вдруг – резкий звук ломающихся веток, который оказался хрустом его собственных костей. Каждое сочленение, каждый позвонок перестраивались с такой адской болью, что крик застревал в горле. Но когда на снег ступила лапа ослепительно белого волка, Чан понял: пути назад нет. Белый волк — редчайший дар, символ чистоты и небывалой силы. Но для Чана это стало клеймом. Он понял, что теперь он обязан быть идеальным. Он учился перевоплощаться снова и снова, заставляя своё тело привыкать к боли, пока процесс не стал быстрым и почти незаметным для окружающих. Слово ”безболезненно” вызывало у него лишь горькую улыбку –  боль никуда не уходила, он просто научился её игнорировать. У Чана не было детства. Пока другие играли, он учился стратегии и защите границ. Он не мог позволить себе слабость, ведь стая смотрела на него как на единственную надежду. К 18 годам, когда его официально избрали вожаком, он уже был взрослым мужчиной, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Чан стал настоящим Альфой. Он был тем, кто всегда придёт на помощь: он строил дома для вдов, лично обучал сирот и следил, чтобы ни один член стаи не ложился спать голодным. Его доброта была безграничной, но дисциплина – строгой. Рядом с ним всегда был Чанбин – единственный, кто видел Чана в моменты выгорания и истощения, его верная правая рука и единственный настоящий друг, понимавший его без слов. Чан давно смирился с тем, что любовь – это роскошь, недоступная вожаку. Он думал, что должен служить народу. Но всё изменилось в один миг. Слухи о ”Холодном принце” – древнем и невероятно красивом вампире – доходили до границ стаи оборотней, как ледяное дыхание севера. Говорили, что он жесток, бесчувственен и прекрасен, как смерть. И когда Чан впервые увидел Хёнджина, мир в его глазах перевернулся. Его внутренний волк, обычно спокойный и рассудительный, вдруг встал на дыбы и радостно заурчал. Это было не просто влечение – это был зов. Чан почувствовал, как всё его существо тянется к этому бледному, отчуждённому существу. Но больше всего его поразил запах. Вишня. Сладкий и нежный аромат вишни ударил в ноздри Альфы, заполняя всё сознание. Для оборотней запах – очень важен, это способ найти того единственного, кто предназначен судьбой. Чан знал об истинных лишь обрывки легенд. Его отец так и не успел рассказать ему, как распознать свою пару, как удержать её и как защитить. Спрашивать у старейшин? Для вожака это казалось позором. Как он, Альфа, может признаться, что не знает элементарных вещей о связи истинных? Но волк внутри не слушал рассудок. Каждый раз, когда ветер доносил хотя бы намёк на запах вишни, зверь Чана начинал сходить с ума, требуя немедленно найти источник, прижать к себе и никогда не отпускать. Чан смотрел на Хёнджина и видел за его холодной маской ту же пустоту и одиночество, которые когда-то терзали его самого. Он понял: Хёнджин – его пара. Его ”истинный”. И неважно, что между ними долгая вражда их видов, неважно, что Хёнджин привык убивать, а не любить. Чан, который выжил в одиночестве, который переломал все свои кости, чтобы стать сильным, теперь был готов переломать весь мир, лишь бы коснуться этих бледных рук – он почему-то уверен, что они тёплые. Альфа знал: он не упустит свою пару. Если Хёнджин – это лёд, то Чан станет тем самым ярким, согревающим солнцем, которое этот лёд растопит. Даже если для этого придётся пройти через ад, Чан сделает всё, потому что теперь у него была цель больше, чем просто стая. Теперь у него был Хёнджин. И запах вишни, который стал для него единственным смыслом жизни.

***

Путь от густого, пахнущего хвоей и сырой землей леса до холодного города стал для Чана ежедневным ритуалом. Каждый день, как только солнце начинало клониться к закату, Альфа оставлял свои дела в стае, поручая их верному Чанбину, и отправлялся туда, где в высоком пентхаусе, напоминавшем современный замок, жил Хёнджин. Чан переехал бы в город, если бы мог, но долг перед стаей и зов дикой природы удерживали его. Однако ни расстояние, ни холодное отчуждение Хёнджина не могли его остановить. Хёнджин не отталкивал его грубо, но и не подпускал близко. Вампир дал себе клятву много веков назад: быть монстром, не иметь привязанностей, быть тем самым ”Холодным принцем”, которого боятся. И вдруг в его ледяную и мёртвую жизнь ворвался этот оборотень – шумный, тёплый, пахнущий лесом и преданностью. Хёнджин ненавидел то, как сильно ему нравилось в Чане всё: его низкий голос, его заботливые руки, его привычка приносить полевые цветы, которые в пентхаусе вампира смотрелись чужими и в то же время родными, но это так правильно. Хёнджин боялся, что Чан станет его главной слабостью. Он боялся, что если позволит себе любить, то станет уязвимым, и тогда его прошлое настигнет его и уничтожит их обоих. ”Я должен убить его или прогнать, пока не стало слишком поздно”, – думает Хван, стоя у окна и глядя на приближающуюся фигуру Альфы. В тот вечер Чан случайно услышал эти мысли. Оборотни остро чувствовали, а связь истинных позволяла улавливать даже самые потаённые страхи. Когда Чан понял, что Хёнджин борется с желанием уничтожить его просто из страха перед собственными чувствами, его внутренний волк не выдержал. Зверь потребовал свободы. Он хотел показать Хёнджину, что он не враг, что он – его защита. — Посмотри на меня, Хёнджин, – хрипит Бан, чувствуя, как внутри начинается знакомый, но всегда мучительный процесс. Он не хотел, чтобы Хёнджин видел это. Трансформация Альфы всегда была более болезненной, чем у других. Кости ломались с громким хрустом, суставы выворачивались, кожа натягивалась до предела. Чан упал на колени, его тело сотрясали судороги, а изо рта вырывался тяжелый вдох. Хёнджин замер, его глаза расширились. Он ожидал чего угодно, но не такой открытой, обнажённой боли. Когда через несколько минут перед вампиром предстал огромный белоснежный волк с золотистыми глазами, Хёнджин не отпрянул. Вместо ужаса он почувствовал волну тепла, исходящую от зверя. Хёнджин невольно приоткрыл рот в безмолвном восторге – белый мех сиял в лунном свете, а взгляд волка был полон такой нежности, на которую не способен ни один человек. Волк, не теряя времени, мягко, но уверенно сократил расстояние. Он не рычал. Он подошел и уткнулся носом в ладонь Хёнджина, а затем начал буквально ”помечать” его: он терся мордой о его шею, обнюхивал, облизывал руки, стараясь перекрыть запах города своим – запахом леса и нежной мелиссы. Он хотел, чтобы каждый миллиметр кожи вампира пропитался его присутствием. Хёнджин сдался. Его холодные пальцы зарылись в густую, невероятно мягкую шерсть, и он впервые за столетия позволил себе улыбнуться – искренне и тепло. Он обнял огромную волчью голову, чувствуя, как зверь тихо, удовлетворенно урчит ему в шею. Так началась их история. Чан долго и терпеливо учил Хёнджина не бояться своей ”светлой” стороны. В стае Чана вампира поначалу боялись, но авторитет Альфы был непререкаем. Там, в уютном деревянном доме Чана, где всегда пахло мелиссой, Хёнджину не нужно было играть роль монстра. Он мог быть просто Хёнджином, который любит рисовать и долго пить чай, завернувшись в плед. Они были как соулмейты, понимающие друг друга по малейшему движению ресниц.

***

Два года – срок, который для обычного человека может показаться просто цифрой, но для Бан Чана и Хван Хенджина это была целая вечность, созданная из преодоления боли, ломания ледяных барьеров и бесконечного терпения. Чан помнил, как всё начиналось: Хенджин был последний из древнего и некогда могущественного рода Хванов, он нес на своих плечах тяжесть прошлого и холод одиночества. Завоевать его доверие было всё равно что пытаться приручить холодный ветер – Чан тратил месяцы на то, чтобы просто поймать его взгляд. Он шаг за шагом пробивался сквозь колючую проволоку, которой Хенджин окружил свое израненное сердце. Чан так и хотел сказать: ”Я не предам. Я не уйду. Я буду рядом с тобой”. И когда лед наконец треснул, перед Чаном открылся мир невероятной красоты. Хенджин оказался не только величественным вампиром, но и глубоко чувствующим, преданным существом. Их жизнь была наполнена тихими вечерами в пентхаусе Хенджина или – что случалось гораздо чаще и что обожал сам Чан – в его собственном доме, пропитанном запахом леса и мелиссы. Настоящим счастьем для Чана стал момент, когда Хенджин сблизился с Чанбином, его самым верным другом и правой рукой. Видеть, как его любимый вампир и его лучший друг-оборотень подшучивают друг над другом или обсуждают что-то за чашкой крепкого кофе, было для Чана самым значимым. В такие моменты он просто сидел в стороне, наблюдая за ними с тихой, нежной улыбкой, чувствуя, как его сердце расширяется от тепла: его возлюбленный наконец-то обрел семью, которую у него когда-то отняли. Но счастье – вещь хрупкая, особенно если ты единственный выживший из рода, чья кровь считается редкой. Охотники, жадные до силы и древних тайн Хванов, вышли на след. Когда первые слухи дошли до Чана, он не раздумывал ни секунды. Он не мог позволить старой трагедии повториться. Он буквально вырвал Хенджина из его привычного мира и увез к себе, надеясь, что стены его дома и защита стаи станут надежным щитом. Однако враг оказался хитрее и многочисленнее. Им пришлось бежать. Теперь их миром стал заброшенный дом в глуши, скрытый густыми кронами деревьев. Это было место, где время словно остановилось. Для Хенджина, привыкшего к безупречному порядку, это могло стать адом, но он лишь молча следовал за Чаном. Если бы Хенджин был один, он бы превратился в монстра, который вырезает охотников одного за другим. Он был чудовищем, для которого смерть не была пугающей. Но теперь у него появилась ”слабость” – белый кудрявый оборотень с добрыми глазами и большим сердцем. Хенджин не мог рисковать собой, потому что его смерть = гибель Чана, а этого он допустить не мог. Его любовь стала его силой, превратив бесстрашного убийцу в беглеца, который вздрагивает от каждого шороха, лишь бы не подставить под удар своего волка. Чан видел это напряжение в тонких плечах Хенджина и делал всё, чтобы этот временный приют не казался тюрьмой. Он притащил старые, но чистые одеяла, развел в камине огонь, который едва разгонял сырость, и расставил несколько свечей. В полумраке этой комнаты, среди облупившейся краски и запаха старой бумаги, их связь казалась еще более осязаемой, почти физической. В один из таких тяжелых вечеров, когда за окном шел дождь, Чан подошел к Хенджину со спины. Он чувствовал его тревогу – она вибрировала в воздухе, холодная и острая. Чан мягко, но уверенно обхватил его за талию, притягивая к себе, вжимаясь в его спину всем телом, делясь своим обжигающим волчьим теплом. — Эй, посмотри на меня, — шепчет Бан, и его голос, низкий и хриплый, мгновенно заставляет Хенджина расслабиться в его руках. Хенджин обернулся, его фарфоровое лицо в свете свечей казалось нереальным, почти призрачным. В его глазах отражалась усталость, но когда он увидел Чана, там вспыхнула безграничная любовь. Чан нежно взял его лицо в свои широкие ладони. Его большие пальцы ласково очертили скулы и линию челюсти, успокаивая, заставляя забыть обо всех проблемах. Чан наклонился медленно, давая Хенджину возможность вдохнуть свой запах, почувствовать безопасность. Когда их губы встретились, мир за пределами дома перестал существовать. Это был поцелуй, в котором слились два года их истории. В нем была сладость первых свиданий и властность вожака, который заявляет свои права на то, что ему дорого. Чан целовал его настойчиво, глубоко, словно пытался через этот контакт влить в Хенджина свою силу и спокойствие. Его губы были мягкими, но движения – уверенными и диктующими. Это была нежная власть, от которой у Хенджина кружилась голова. Хенджин доверчиво улыбнулся прямо в поцелуй, чувствуя, как внутри всё расцветает, несмотря на холод вокруг. Он обнял Чана за шею, запуская пальцы в его белые кудри и притягивая еще ближе, стараясь слиться с ним воедино. Он отвечал на поцелуй с той же страстью и нежностью, полностью отдаваясь во власть своего волка. В этом жесте было всё: и благодарность за спасение, и признание в любви, и обещание, что они пройдут через это вместе. Для Чана этот поцелуй был клятвой. Пока он дышит, ни один охотник не коснется и волоска на голове Хенджина. Он целовал его так, будто это был последний раз, и в то же время так, будто у них впереди вечность. Нежно покусывая нижнюю губу вампира, Чан заставлял его тихо стонать, и этот звук был для него слаще любой музыки. Они стояли, окруженные опасностью, но в кольце рук друг друга чувствовали себя в самой неприступной крепости. Хенджин крепче прижался к Чану, пряча лицо в изгибе его шеи, а Чан продолжал покрывать его лицо, виски и веки мелкими, невесомыми поцелуями, шепча слова любви, которые были сильнее любого оружия. В этот момент им было всё равно, сколько охотников идет по их следу. Пока они дышат друг другом, они непобедимы.

***

Каждый новый день для Чана становился всё тяжелее. В заброшенном доме, где доски скрипели под каждым шагом, где пыль застилала окна, он чувствовал, как внутри него растёт нечто тяжёлое и холодное. Это было не просто тревожное ожидание – это был страх за своего Хенджина, сожаление о том, что он не может держать ситуацию под контролем, и неумолимое ощущение, что его собственная сила, его способность держать удар и держать дистанцию, вот-вот отпустят его руки. Он видел, как Хенджин изменился: не тот холодный принц, которым он был прежде, а человек, у которого на глазах распрямляется улыбка, когда рядом появляется Чан. Но это не давало Чану покоя: улыбка Хенджина выглядела как уязвимость, как рана, которую нельзя зашить, как сигнал, что их связь возможна, но слишком опасна. И чем больше Хенджин пытался быть легким, тем сильнее Чан ощущал, как тяготит его собственное ”я”: он – оборотень, вожак в стае, человек, обязанный защищать и держать дистанцию; и он – влюбленный, знающий, что любовь может стать слабостью, когда вокруг столько охотников и правил, не согласных на их существование. Тишина заброшенного дома стала их постоянным местом. Каждый шаг Чана отзывался эхом в его груди: он чувствовал, как сердце замирало, когда Хенджин произносил шутку. Хенджин же, в своей холодной элегантности, пытался сохранить то спокойствие, которое обычно держало охотников на расстоянии, но сегодня он шутил не ради радости – он шутил потому, что иначе не мог жить в этом мире. Он был иным, когда вокруг – тревога и опасность: он улыбался в момент, когда Чан был нужен больше всего, и улыбался, чтобы скрыть, что он боится больше любого, что они могут быть пойманы и разлучены. — Чанни, волчонок, не переживай, всё будет хорошо, нас никто не разлучит – шепчет Хван на ухо своему беспокойному волку, хоть он и старше его по вампирским меркам.  Чан верил в магию слов: он верил в силу сердца, верил в то, что если они будут держаться друг за друга крепко, то смогут пережить всё, и даже если мир на мгновение отвернётся, их связь останется. — Ты сейчас серьёзно?! Хенджин-а за нами охотятся, рано или поздно нас поймают – на повышенных тонах говорит Бан.  Его голос, как железо, стучит по дереву вокруг, и каждое слово отзывалось в Чане тревожной волной. Бан не верил в сказки и наверняка не верил, что любовь может победить охотников и древние правила. Но Бан был и тем единственным голосом разума в их мире, который говорил в их тему правду: быть вместе – значит не просто держаться друг за друга, – значит нести на себе груз двух народов и двух миров. — Чанни, какая разница, если сейчас мы вместе и нас никто не догонит – говорит Хван, обхватывая руками лицо Чана, чтобы подарить такую нежную ласку, которая так нужна его волчонку.  Это было не просто утешение – это было как прикосновение к ране, которая ещё не зажила: он пытался дать Чану уверенность, но сам позволял себе быть уязвимым, чтобы показать, что рядом есть тепло, которое может поддержать их пару. Их глаза встретились на мгновение, и Чан заметил, что в глазах Хвана – не только любовь к нему, но и лёгкое сомнение: смогут ли они пройти дальше, сможет ли их связь пережить это? — Даже не думай, малыш, я всё ещё настаиваю, чтобы мы сбежали в другую страну, там, где нас точно не поймают. Хенджин, я переживаю, я не хочу тебя потерять. Даже если придётся оставить мою стаю – говорит Бан, пытаясь не показывать грусть на лице, он не хочет оставлять стаю, но у них нет вариантов.  С Чанбином он уже поговорил, когда они с Хенджином ходили в стаю, чтобы набрать нужные вещи и еду, которая закончилась. — Чанни, ты же знаешь, тебе нельзя переживать, твой волк явно в восторге не будет, ты просто потеряешь контроль над своим телом, хотя, признаться честно, мне нравится, когда ты в волчьем обличии, ты становишься таким тактильным. Но Чан, разве я стою того, чтобы оставлять стаю? – шепчет Хван, поглаживая Чана по кудрявым белым волосам, пока тот ластится к нему всем своим телом, как большой кудрявый пёс.  Хван пытался сделать так, чтобы Чан не думал о потерях. Но мысли о потере уже поселились в Чане, как глухие шаги по лестнице, которые то поднимаются, то опускаются, оставляя за собой ощущение, что кто-то идёт по твоим следам. — Это потому, что мой волк сходит с ума от одного тебя – ему очень нравится твой запах, даже сейчас я чувствую его любовь к тебе. Он меня за тебя убьет, и вообще не уходи от темы – мы не договорили – отвечает Бан, пытаясь сопротивляться, но у него это не получается, ну слишком он любит этого мужчину; если ему предложат выбор – он или Хенджин – он без раздумий выберет его.  Бан говорил не потому, что он не верит в силу любви, а потому, что видел, как опасная черта между их мирами становится ещё длиннее и тоньше: если они проигнорируют угрозы и останутся, то это может привести к гибели их обоих. Бан знал цену опасности, и потому его слова звучали как предупреждение, как оружие против принятия риска. Но внутри них, как и в каждом их мгновении, звучала другая мысль: они не хотят погибнуть, они не хотят потерять друг друга, они хотят жить вместе – но как? Чан знает, что у них осталось немного времени до того момента, как кого-то из них убьют.  Он слушал каждый шепот за стенами заброшенного дома: стук ветвей в окно, скрип доски, который может стать шагами кого-то из охотников, и чувствовал, как смерть надвигается всё ближе. Он знал: их судьбы переплетены настолько, что любовь стала их единственным шансом – и не просто шансом на выживание, а шансом на будущее, где они могут жить, любить и быть собой. Волк знает, что умрёт за Хенджина. Это знание идёт из глубины сердца Чана и каждого рычания, которое когда-то он сдерживал ради своей личности – быть сильным альфой, держать стаю под контролем, держать порог между мирами. Волк внутри Чана не был просто зверем; он был той силой, что питала любовь, которая искрится в глазах Хенджина, когда тот улыбается и когда его голос звучит как музыка, и всякий раз, когда Чан смотрит на него и видит свет, который никто другой не замечает. Но этот волк – не просто волк: он был тем, кто нёс ответственность за их будущее, кто готов был отдать всё ради того, чтобы Хенджин жил и дышал свободно. И потому Чан продолжал жить между двумя полюсами своей сущности: с одной стороны – суровый, расчетливый лидер, который не прощает слабости и который знает цену каждого решения; с другой стороны – человек, чья любовь к Хенджину так сильна, что он готов рискнуть всем ради того, чтобы увидеть его улыбку, услышать его шёпот и почувствовать его тепло в тишине заброшенного дома. Он стал хуже не потому, что стал слабее, а потому, что стал уязвимее. Он позволял себе чувствовать, и эти чувства рвали его на части. Но он верил: если он не отпустит Хенджина, если будет держаться за него до конца, то они найдут путь через эту бурю – даже если путь будет очень жесток.

***

Одной из ночью они сидели рядом, и Чан ощутил, как Хенджин тихо прижимается к нему плечом, как они подсаживались ближе. Но на следующее утро всё снова возвращалось к вопросу: останутся ли они здесь, или найдут новый путь, который не будет означать предательство своего народа и своей природы, но позволит им быть вместе и жить без страха? Хенджин учился признавать свою уязвимость и не стыдиться её, потому что знание о своей слабости означало способность довериться человеку, который может быть рядом и который может быть тем огнём, который согревает его лёд. Чан учился держать тающий внутри него лёд и превращать его в силу, не разрушая то тепло, которое он нашёл в Хенджине. Дуэт становился всё крепче и слабее одновременно: крепче в той силе, которая держит их вместе и даёт им шансы на выживание, слабее в той боли, которая напоминает им каждую ночь, что мир вокруг не готов принимать их любовь. В этот момент они снова задумались о своём будущем. Не потому, что они отчуждены от планов, а потому, что каждый новый день приносит новые угрозы. Бан – их голос разума и тревоги – говорил им, что они должны подумать о безопасности и о пути, который не приведёт к гибели. Хван – их сердце и их ночь – говорил им, что они не могут жить без друг друга и что они найдут путь, даже если мир против них. Хёнджин – его уязвимое сердце. И вот в этом моменте, когда ночь опускалась на заброшенный дом и звёзды шептались над крышами, они снова нашли друг друга глазами и словами. Они не решили ещё полностью, как уйти и где жить. Но они решили однажды начать этот путь, идти вместе и не отступать. Они знали, что их ждёт страх и риск и, возможно, потеря. Но они знали и то, что их любовь уже стала их силой, их обещанием. Они знали, что волк внутри Чана готов умереть за Хёнджина, и Хёнджин, услышав это без слов, ответит ему тем же — не словами, а тем теплом, которое он дарит своим прикосновением и своей улыбкой. Они знали, что это не просто романтика, – это их реальность, их судьба, их путь через ад к свету. И если волк внутри Чана и правда может умереть за Хенджина – он умрёт так, чтобы Хенджин остался жив. Жизнь в бегах превратила существование Чана в бесконечный цикл планирования и паранойи. Каждую неделю, когда луна скрывалась за тяжёлыми тучами, а старый заброшенный дом погружался в густую синеву сумерек, Чан собирал свою ”боевую стаю”. Это были не просто волки –  это были его братья по крови, те, кто остался верен ему, когда мир объявил охоту на его возлюбленного. Во главе этой группы всегда стоял Чанбин – мощный, красивый, с глазами, в которых горела непоколебимая преданность. Они часами склонялись над пожелтевшими картами, обсуждая маршруты отхода, тайные тропы через границы и способы обхода магических ловушек охотников. Чан был стратегом, его разум работал как отлаженный механизм, просчитывая каждый шаг. Он понимал: если они совершат хоть одну ошибку, род Хван прервётся навсегда. Но за этими сухими расчётами скрывалась кровоточащая рана. Чан видел, как угасает Хенджин. Вампир, который раньше сиял ярче солнца, теперь напоминал бледную тень самого себя. Запертый в четырёх стенах заброшенного убежища, лишённый возможности чувствовать ветер в волосах и слышать шелест листвы, Хенджин медленно погружался в меланхолию. Его смех стал редким гостем, а доверчивая улыбка, которую Чан так долго завоёвывал, всё чаще сменялась отрешённым взглядом в никуда.

***

В тот день небо было подозрительно чистым, а воздух – непривычно спокойным. Чан остался в ”логове”, чтобы закончить укрепление периметра и изучить новые донесения о перемещении охотников. Хенджин сидел у окна, его пальцы безвольно лежали на коленях, а в глазах стояла такая невыносимая тоска по свободе, что у Чана защемило сердце. — Чанбин-а, – зовёт вожак своего близкого друга, когда тот вошёл в комнату. — Возьми его с собой. Вглубь леса, подальше от дорог. Ему нужно подышать. Просто прогулка. Не спускайте с него глаз. Хенджин тогда впервые за неделю слабо улыбнулся. Он подошёл к Чану, на мгновение прижался своим холодным лбом к его горячей щеке и прошептал: ”Я скоро вернусь, волчонок. Обещаю”. Чан проводил их взглядом, чувствуя странный холод в животе, который он списал на обычную тревогу. Прошёл час. Затем два. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо. Чан не находил себе места. Он выходил на крыльцо, принюхивался, ловя знакомые запахи хвои и земли, но запах Хенджина – вишни – не возвращался. Тишину леса разорвал хруст веток. Чан выскочил на поляну перед домом, его сердце забилось в горле. Из леса начали выходить оборотни. Чанбин шёл первым. Его плечи были опущены, голова низко склонена, а на лице застыла маска такой глубокой скорби и стыда, что Чан на мгновение забыл, как дышать. За ним плелись остальные – уставшие, со следами когтей на одежде, со взглядами, полными ужаса. Среди них не было высокой, изящной фигуры. Не было летящих чёрных волос и светлого лица. Мир вокруг Чана начал стремительно рушиться. Воздух стал густым, как туман. Он сделал шаг вперёд, его пальцы непроизвольно согнулись, превращаясь в когти, а из груди вырвался низкий, вибрирующий рык. Тишина в ”логове” была гнетущей, пока её не разорвал яростный, почти нечеловеческий крик. — Где он?! – голос Бана вибрирует от сдерживаемой мощи, заставляя стены мелко дрожать. Он обвёл стаю горящим взглядом, в котором плескалась золотая ярость вожака. — Я спрашиваю: где Хёнджин?! Стая попятилась. Никто не смел смотреть Альфе в глаза. Наконец, вперед вышел Чанбин. Как правая рука вожака, он единственный мог выдержать этот напор, хотя и его плечи были тяжело опущены, а на лице застыла маска вины. — Чан… у нас плохие новости, – глухо произносит Со, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. — Чанбин, – Бан переходит на низкое, утробное рычание, от которого по спинам присутствующих пробегает холод. — Только попробуй сказать, что вы за ним не уследили. Только попробуй произнести, что вы его упустили… Чан чувствовал, как когти уже начинают непроизвольно рвать ладони. Зверь внутри него метался, чуя беду, требуя крови тех, кто посмел тронуть его пару. — Его похитили охотники, – быстро, словно нанося удар милосердия, выпаливает Со. — Они устроили засаду. Использовали какие-то дротики… вкололи ему что-то, от чего он мгновенно отключился. Мы не успели среагировать, Чан. Их было слишком много, и они были подготовлены именно к встрече с вампиром. Мир перед глазами Чана на мгновение застлала кровавая пелена. Громкий рык, переходящий в отчаянный вой, вырвался из его груди. Он ударил по массивному дубовому столу, и тот с треском разлетелся в щепки. — Блять! – выдохнул вожак, тяжело дыша. — Я должен найти его. Немедленно. Собирайте всех. Каждого, кто может держать след. Мы идём за Хёнджином. Прямо сейчас! — Но Чан, – подал голос один из молодых волков. — их база – это крепость. Нас слишком мало для атаки. Это самоубийство! Чан резко обернулся к нему, оскалив зубы.  — Значит, мы пойдём не одни. Свяжитесь с кланом Хвана. Мы возьмём с собой вампиров из его банды. Они знают их методы лучше нас. — Это опасно, – качает головой Со, делая шаг к другу. — Смешивать кровь волка и вампира в одном бою… ты можешь не вернуться. Охотники только и ждут, чтобы мы совершили ошибку. Я не готов потерять ещё и тебя, мне хватило потерять Джисона! Чан помнил, как Чанбину было тяжело, когда его младший брат умер. Тот винил во всём себя и долгое время не мог найти своё место, пока в его жизни не появился вожак по фамилии Бан. — Мне плевать! – рычит Бан, и в его глазах окончательно исчезает человек. — Мне плевать на правила, на древнюю вражду и на свою жизнь. Мне нужен Хёнджин, и больше никто в этом чертовом мире. Не переживай, Чанбин, я не повторю судьбу Джи. Воздух вокруг него заискрился от избытка энергии. Одежда с треском лопнула, когда кости начали ломаться и перестраиваться с пугающей скоростью. Через секунду на месте мужчины стоял огромный, устрашающий белый волк. Его шерсть сияла в полумраке, а глаза горели расплавленным золотом. Чан знал, на что идёт. Знал, что это может быть его последняя охота. Но зов связи, связывающей его с Хёнджином, был сильнее страха смерти. Самое главное – вырвать Хвана из рук охотников. А цену… цену он заплатит любую, даже если придётся сжечь весь мир дотла.

***

Четыре дня. Девяносто шесть часов ада, которые выжигали Чана изнутри. ”Логово” стаи превратилось в зону бедствия. Чан не спал, не ел и почти не разговаривал на человеческом языке. Его внутренний волк, обычно мудрый и сдержанный, теперь бился о рёбра, раздирая когтями сознание. Каждый раз, когда Чан закрывал глаза, он видел Хёнджина: его бледную кожу, разметанные по полу волосы и те самые глаза, полные немой просьбы о помощи. — Если мы не выступим сейчас, я сам разнесу эту стену! – рычит Бан, вонзая когти в карту на столе.  — Чан, успокойся. Плану нужно время, – Со стоит рядом, его голос был единственным якорем для Альфы. — Охотники подготовили ловушки. Мы не можем идти в бой без поддержки. Чанбин выполнил личную просьбу Чана: он связался с ”семьёй” Хёнджина. Вампиры, высокомерные и холодные, обычно не водились с оборотнями, но за своего «принца» они были готовы грызть глотки. Когда в ночь штурма к логову волков бесшумно примкнули тени в чёрном, воздух заискрился от напряжения. Две стихии – ярость волков и ледяная расчётливость вампиров – объединились ради одной цели.

***

База охотников – старый завод на окраине, обнесенный забором под напряжением и утыканный турелями с серебряными пулями. — Вперёд! – командует Бан, и тишина резко взмывает. Это была не просто битва, это была резня. Волки ворвались первыми, принимая на себя основной огонь, их мощные тела сбивали с ног патрульных. Следом, подобно черным молниям, скользили вампиры, перерезая горла тем, кто целился в спины оборотням. Чан в обличье огромного белого зверя прорывался сквозь заграждения, не чувствуя боли от пуль. Его вело единственное – запах. Слабый, едва уловимый аромат вишни, который теперь смешивался с едким запахом антисептика. Он ворвался внутрь главного корпуса, разрывая на части каждого, кто вставал на пути. Вампиры Хёнджина зачищали коридоры, давая своему временному союзнику путь вниз, где находились подвалы. — Чан! Сюда! – кричит один из вампиров, указывая на тяжёлую стальную дверь в самом конце сырого коридора. Чан принял человеческий облик прямо на бегу. Он был в крови, одежда превратилась в лохмотья, дыхание вырывалось из груди с хрипом. Дверь была заперта на электронный замок. — Отойди, – говорит Со и ударяет по панели прикладом автомата, а затем Чан наваливается всем весом, выламывая петли с корнем. Внутри было темно и тошнотворно пахло химикатами. В центре маленькой, холодной камеры, подвешенный на цепях к стене, находился Хёнджин. Его голова была опущена, рубашка разорвана, а кожа казалась почти серой. — Хёнджин! – голос Бана ломается. Он бросается к нему, но замирает в шаге. Цепи были под током, а в шею вампира была вставлена трубка, через которую медленно капала какая-то мутная жидкость. — Малыш, боже… Хёнджин не пошевелился. — Хёнджин! Посмотри на меня! – кричит Бан, обхватывая его за лицо, пытаясь поймать взгляд, но веки вампира даже не двигаются. — Малыш, это я! Чанни пришёл за тобой! Слышишь?! Тишина.  Чан почувствовал, как сердце уходит в пятки. Охотники вкололи ему какой-то мощный паралитик, смешанный с химикатами, которые выжигали нервную систему вампира, погружая его в глубокий, болезненный транс. — Нет, нет, нет… – шепчет Бан, начиная рвать цепи голыми руками, игнорируя разряды тока, которые обжигали его ладони до мяса. С яростным криком он вырывает крепление из стены. Хёнджин рухнул вперёд, прямо в руки Чана. Тот подхватил его, опускаясь на колени в холодную грязь. — Малыш, умоляю, вернись… – шепчет Бан, тряся его за плечи, прижимая к себе, пытаясь согреть своим жаром его ледяное тело. — Очнись! Пожалуйста, ответь мне! Я здесь, я заберу тебя домой! Прошло несколько мучительных минут. Чан звал его снова и снова, вкладывая в свой голос всю любовь, на которую был способен (не)человек. Вдруг ресницы Хёнджина дрогнули. Он издал едва слышный, надрывный стон. — Ч-чанни… – звук был таким слабым, что его можно было принять за шелест ветра.  — Да, малыш, я здесь! Я держу тебя! – отвечает Бан, прижимая его лицо к своей груди, покрывая лоб поцелуями.  — Чанни… холодно…– говорит Хван.  Пытаясь поднять руку, но та бессильно падает обратно. Его голос был жалобным, полным боли.  — Мне так страшно… они… они что-то вкололи… я не чувствую ничего… Хван начал мелко дрожать. Его глаза, затуманенные и невидящие, наконец сфокусировались на лице волка. В них мгновенно скопились слёзы, которые начали стекать по бледным щекам. — Пожалуйста… обними меня… сильнее… – всхлипывает Хван, пытаясь прижаться ближе, но мышцы отказывались слушаться. — Я так хотел к тебе… я думал, я умру в этой темноте… — Никогда больше, слышишь? – говорит Чан, подхватывая его на руки, поднимаясь с колен.  Он чувствует, как Хёнджин доверчиво уткнулся носом в его шею, ища защиты.  — Я сожгу это место до основания. Мы уходим. Чан шёл по коридору базы, прижимая к себе свою пару. Вокруг были слышны выстрелы и крики, но для него существовало только слабое биение сердца в руках. Его волк наконец успокоился. Он нашёл свою пару. И теперь горе тем, кто встанет на их пути к выходу. Воздух над базой охотников дрожал от криков, но для Чана мир сузился до веса драгоценного тела на его руках. Он бежал, прижимая Хёнджина к себе так крепко, словно пытался вплавить его в собственную грудь. — Почти… почти на месте, малыш, – хрипит Альфа, он чувствует, как его лёгкие горят. Вдруг пространство разорвал оглушительный грохот ружья. Пуля калибра, предназначенного для сваливания слона, попала в икру Чана, дробя кость. Он споткнулся, из его горла вырвался рык боли, но он не упал. Кровь толчками хлынула из раны, окрашивая штанину в густо-алый цвет, но Чан лишь стиснул зубы. Он не мог бросить Хёнджина. Не здесь. Не сейчас. Самый опасный охотник – высокий мужчина со шрамом через всё лицо – перезаряжал своё массивное ружьё, и его глаза горели азартом.  — Беги-беги, псина! От смерти не убежишь! – кричит охотник вслед. Чан доковылял до огромного внедорожника, спрятанного за бетонными блоками. Аккуратно, словно хрустальную вазу, он уложил Хёнджина на заднее сиденье.  — Оставайся тут. Пожалуйста, просто живи, – шепчет Чан, на мгновение коснувшись лбом холодного лба вампира, и закрывает дверь. Хромая, но не теряя решимости, Чан бросился обратно в пекло, где его стая во главе с Чанбином и вампирами вели бесконечный бой. Внутри машины время для Хёнджина тянулось как густая смола. Яд в его венах начал распадаться под давлением его собственной, древней и могущественной крови. Он – сильнейший из своего рода, и даже самая изощрённая химия охотников не могла удерживать его вечно. Его пальцы дернулись. Рассудок прояснился рывком, вместе со вспышкой боли в груди – он чувствовал связь с Чаном. Он чувствовал, как его Альфа страдает. ”Чанни… нет…” Хёнджин вывалился из машины, тяжело дыша. Сначала ноги не держали, но с каждым вдохом сила возвращалась, пульсируя в висках алым пламенем. Он видел вспышки выстрелов и слышал вой. Ему нужно было туда. Ему плевать на слабость.

***

На поле боя царил хаос. Чан сражался как демон, несмотря на простреленную ногу и множество мелких ран. Вместе с Чанбином они уничтожали охотников.  Победа была почти в руках. Но тут Чан замер. Среди дыма и трупов он увидел фигуру. Высокий, красивый, с развевающимися волосами – Хёнджин шёл прямо к нему.  — Хёнджин?! Уходи! – громко кричит Бан, и в этот момент его бдительность даёт сбой. Охотники воспользовались секундным замешательством. Две пули ударили Чана в плечо и бок. Он пошатнулся, кровь брызнула на бетон. Хёнджин почти дошёл до него, протягивая руку, когда из-за обломков стены выскочил главный охотник. Его лицо было искажено ненавистью, ружьё было направлено прямо в сердце вампира.  — Умри, тварь! – крикнул охотник, нажимая на курок. Время замедлилось. Хёнджин не успевал среагировать – он был слишком сосредоточен на раненом Чане. Но огромная белая тень перерезала траекторию пули. Чан в обличье волка совершил свой последний прыжок. Пуля вошла в его шею, разрывая артерию. Белый зверь рухнул на землю у ног Хёнджина, окрашивая серый бетон своей чистой, горячей кровью. — Н-нет… – кричит Хван, не узнавая свой голос. Он упал на колени, подхватывая огромную голову волка. Хёнджин, суровый и гордый вампир, которого боялись целые кланы, сейчас дрожал, как осиновый лист. Он гладил окровавленную шерсть, шепча: — Тише, волчонок…я здесь. Пожалуйста, не закрывай глаза. Дыши ради меня. Всё хорошо, мы почти победили… Раздался тихий, жалобный вой, и через мгновение на коленях Хёнджина уже лежал человек. Чан тяжело дышал, из его рта текла кровь, но он нашёл силы улыбнуться. — Малыш… – хрипит Бан. — Не плачь, пожалуйста. Я тебя умоляю… я не могу смотреть, как ты плачешь. Это больнее пуль. — Чанни… ты умираешь? – голос Хвана  переходит на крик, слезы градом катятся по щекам.  — Нет, что ты… – говорит Бан, попытавшись поднять руку, чтобы вытереть его слезы. — Я просто прилёг полежать. Полежу пару минут и встану. Мы же пойдем домой, верно?  — Чанни, у тебя течет кровь… её так много, – шепчет, сломленный, Хван, пытаясь зажать рану на шее, но она была смертельной.  — Я знаю, малыш. Я знаю. Чан схватил Хёнджина за руку, заставляя его слушать.  — Хёнджин, послушай… ты должен жить, хорошо? Обещай мне. Ты сильный.  — Нет! – кричит Хван, прижимаясь лбом к его лбу. — Я не хочу без тебя! Зачем мне эта бесконечная жизнь, если в ней нет твоего голоса? Зачем мне вечность, если я не смогу обнять тебя утром?  — Я обязательно вернусь к тебе, малыш… в другой жизни, в другом обличье… – кашляет Бан. — Малыш, можно попросить тебя кое о чем?  — Да… всё, что угодно, Чанни.  — Можно мне… тебя укусить? Волк внутри меня рвет и мечет… он всегда мечтал поставить тебе метку. А я ему говорил… жди, молчи. После свадьбы…Прости, что так и не сделал тебе предложение официально. Хёнджин зарыдал в голос, подставляя свою шею, обнажая бледную кожу.  — Чанни, кусай… кусай сколько хочешь! Выпей меня досуха, только не уходи! Прошу, останься со мной! Чан из последних сил притянул его к себе.  — Прости за эту боль, – шепчет Бан, прежде чем его зубы сомкнулись на шее Хёнджина. Это был не укус хищника, а поцелуй вечности. Метка настоящего Альфы. Хёнджин вскрикнул, чувствуя, как часть души Чана перетекает в него, связывая их навсегда, даже за порогом смерти. — Так и знал… мой истинный… – шепчет Бан, и его рука бессильно скользит с плеча Хёнджина. Глаза закрылись, и последний выдох покинул его тело. — НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! – крик Хвана был таким мощным, что в зданиях вокруг лопнули стекла. В этот момент в нем что-то окончательно сломалось. Та часть Хёнджина, которая была человечной, нежной и любящей, умерла вместе с Чаном. В нем проснулся монстр, древний и беспощадный. Он медленно повернул голову к главному охотнику, который всё еще стоял с ружьем, завороженный сценой. Глаза Хёнджина вспыхнули кроваво-красным, от него начала исходить аура такой силы, что охотник попятился, осознав свою ошибку. — Я убью тебя, — голос Хвана стал загробным. — Ты поплатишься за это. Каждой каплей своей никчемной крови. Хёнджин сорвался с места. Он двигался быстрее звука. Охотник даже не успел вскрикнуть, когда Хёнджин вырвал ему руку вместе с ружьем. Это была не битва, это была казнь. Хёнджин методично, с ледяной яростью разрывал охотников на куски. Он не использовал магию – он использовал когти и зубы, желая чувствовать, как их жизни гаснут в его руках. Когда последний охотник упал мертвым, Чанбин подошел к Хёнджину и осторожно коснулся его плеча.  — Хёнджин… стой. Больше никого не осталось. Всё кончено. Хёнджин замер. Всё его лицо, волосы и одежда были в чужой крови. Он выглядел как ангел смерти. Не говоря ни слова, он вернулся к телу Чана. Он снова опустился на колени и зарыдал – громко, страшно, надрывно. На его шее горела свежая метка – знак того, что он принадлежит тому, кого больше нет. Хёнджин не ушел. Он сидел там часами, охраняя покой своего волка. Он был жив физически, но внутри него осталась лишь выжженная пустыня. Он стал чем-то другим – сломленным, разбитым, мертвым, чья единственная цель теперь – ждать. Ждать того дня, когда Чан, как и обещал, вернется к нему. Он обязательно дождется. Сколько бы веков ни прошло.

***