Сатору и Наоя )

Глава 19: Его Третий год. Июль Наоя знал, что это начнётся. Чувствовал за три дня до — тем знакомым давлением внизу живота, глухой тянущей болью, которая постепенно менялась на нечто другое. Зуд. Глубокий, неутолимый зуд, который нельзя было снять ничем — ни трением, ни холодом, ни тем, как он вжимался в край кровати, пытаясь унять то, что тело требовало унять совсем иначе. Он привык справляться один. На третий день он сказал Фудзисава-сан, что ему нужно остаться в комнате. Сказал ровно, как всегда — без объяснений. Она кивнула, не спрашивая. Старая прислуга знала. Всегда знала. Он закрыл дверь. Лёг на постель — на свою сторону, восточное крыло, туда где отопление наконец работало — и стал ждать. Жар пришёл через два часа. Не тот жар, который бывает от температуры. Тот — глубокий, идущий изнутри, из самого центра, где у гидов было то, что люди называли источником. Он разливался по телу медленно, как масло по воде, и с ним приходило то, что Наоя ненавидел больше всего. Зуд. Он начинался где-то в глубине живота — там, где тело хранило свой источник, — и расползался ниже, в пах, в бёдра, в то самое место, которое он никогда не называл вслух. Зуд был невыносимым. Не кожным — внутренним, требующим заполнения, давления, проникновения. Наоя лежал на боку, поджав колени к груди. Сжимал простыню. Дышал. Не сейчас, — думал он. — Ещё не пик. Терпи. Но тело не слушалось. Пальцы сами тянулись вниз, к животу, давили — бесполезно. Зуд был глубже, чем можно было достать. Он знал, что будет дальше. Пять дней ада, пять дней попыток унять то, что не унималось ничем, кроме грубой, животной близости, которой у него не было. Три года он проходил через это один. Три года просыпался на мокрых простынях, сведённый судорогой, и заставлял себя встать, умыться, улыбнуться прислуге. Три года шептал в подушку: ты хуже животного. Животные хотя бы не стыдятся. Сегодня был первый день. Впереди — четыре. Годжо узнал не от него. Фудзисава-сан встретила его в коридоре с тем выражением, которое означало, что она скажет что-то важное и скажет это один раз. — Годжо-сама, Наоя-сан попросил не беспокоить его несколько дней. У него... период. Годжо остановился. — Период, — повторил он. — Да. Симидзу-сан объяснит подробности, но я полагаю, вы уже знаете из предыдущих разговоров. Он знал. Симидзу рассказал месяц назад. Каждые четыре месяца. Пять дней. Ваше тело работало против себя. Годжо посмотрел на закрытую дверь восточного крыла. — Сколько он уже там? — С утра. Около четырёх часов. — Один. — Да, Годжо-сама. Он помолчал. Потом пошёл к двери. — Годжо-сама, — осторожно сказала Фудзисава-сан. — Наоя-сан может быть не в состоянии... — Я знаю, — сказал Годжо. Он постучал. Тишина за дверью. Потом — голос Наои, не такой как обычно. Ниже. С хрипотцой. — Я занят. — Открой. Пауза. — Годжо-сан, пожалуйста, — в голосе прорезалось что-то отчаянное. — Не надо. Уходи. — Наоя. — Годжо сказал это спокойно, но так, что слышно было сквозь дверь. — Открой. Долгая тишина. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась на несколько сантиметров. В щели — лицо Наои. Бледное, с ярким румянцем на скулах, с расширенными зрачками. Дышал он часто, с усилием. Одной рукой держался за косяк, другой — прижимал к животу подушку. — Не входи, — сказал Наоя. Голос дрогнул. — Пожалуйста. Ты не должен это видеть. — Почему. — Это... отвратительно. Я знаю. Годжо смотрел на него. На то, как тело Наои было напряжено, как он почти сворачивался вокруг подушки, пытаясь создать давление там, где требовалось заполнение. На блестящие от пота виски. На тёмные пятна на рубашке. — Открой дверь, — сказал Годжо. — Полностью. Наоя покачал головой. Пальцы, сжимавшие край двери, побелели. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я не хочу, чтобы ты... — Он зажмурился. Новая волна прошла по телу — он вздрогнул, и тихий, сдавленный звук вырвался из горла. — Чтобы ты думал обо мне как о... — Как о ком. — Как о животном. Потому что я сейчас... я не отличаюсь от животного. Годжо нажал на дверь. Наоя не сопротивлялся — не смог бы сейчас, даже если бы хотел. Дверь распахнулась. Наоя стоял перед ним — дрожащий, мокрый, сведённый нуждой, — и в его глазах был не только жар. Там был стыд. Глубокий, въевшийся, трёхлетний стыд, который Годжо сам в него вложил. — Отвратительно, да? — сказал Наоя, глядя на него снизу вверх. Голос ломался, но он продолжал, как будто хотел высказать всё сразу, пока мог. — Мужчина, который может родить ребёнка. Который требует... такого рода помощи. Глава клана Годжо не должен заниматься такими низкими вещами. Он говорил это Годжо. Но смотрел — в себя. — Я знаю, что это отвратительно, — продолжил он, и в голосе появилась та горькая усмешка, которую Годжо никогда от него не слышал. — Я сам это знаю. Каждый раз, когда начинается... это... я думаю: ты хуже животного. Животное хотя бы не притворяется человеком. — Наоя. — Ты не обязан это терпеть. Я справлюсь. Я всегда справлялся. Три года справлялся. Просто оставь меня здесь, и через пять дней всё закончится, и я снова буду нормальным, и ты снова сможешь на меня смотреть, не испытывая... — Наоя, — сказал Годжо громче. Наоя замолчал. Смотрел на него расширенными глазами. — Ты закончил? — спросил Годжо. Наоя не ответил. Годжо шагнул вперёд. Наоя попятился — не от страха, от того, что не хотел, чтобы Годжо приближался к тому, что он считал грязным. — Не подходи, — сказал он. — Я испачкаю тебя. Я... я весь мокрый, я... — Я знаю. — Это отвратительно. Ты же сам говорил. В первый год ты сказал, что смотреть на меня в таком состоянии неприятно. Годжо остановился. Да. Говорил. Помнил каждое слово. Помнил, как Наоя — молодой, испуганный, впервые столкнувшийся с этим в чужом доме — пришёл к нему, попросил помощи. И он, Сатору Годжо, посмотрел на него сверху вниз и сказал: неприятно смотреть. Он не знал тогда. Не знал, что это такое — быть гидом, быть одному, быть в теле, которое требует того, за что тебя же и презирают. Не знал, что эти слова останутся в Наое на три года, въедятся в кожу, станут голосом, который шепчет ты отвратителен каждый раз, когда тело напоминает о себе. Теперь знал. — Я был неправ, — сказал Годжо. — Ты был прав, — сказал Наоя. — Это правда. Это всё правда. Я... — Он сглотнул. — Я сейчас хочу, чтобы ты вошёл в меня. Я хочу этого так сильно, что готов умолять. Какая разница между мной и собакой в течке? Никакой. — Наоя. — Никакой, — повторил он. — Та же потребность. Те же инстинкты. Та же... мерзость. Годжо подошёл. Взял Наою за плечи — тот дёрнулся, но сил сопротивляться не было. — Слушай меня, — сказал Годжо. Голос был тихим, но в нём было что-то, что заставило Наою замереть. — Ты не собака. Ты не животное. Ты гид. Твой организм устроен так, чтобы продолжать род. В этом нет ничего отвратительного. Наоя покачал головой. — В моём клане говорили... — Я не твой клан. — Годжо сжал плечи чуть крепче. — И я три года был идиотом, который позволил тебе верить в эту чушь. Но больше не буду. — Ты не понимаешь, — прошептал Наоя. — Я сейчас... если ты прикоснёшься, я потеряю контроль. Я буду просить. Я буду умолять. Я буду делать то, от чего тебя стошнит. — Сделаешь. — Годжо-сан — — Сатору, — поправил Годжо. — Зови меня Сатору. И сделай. Потеряй контроль. Проси. Умоляй. Делай что угодно. Я не отвернусь. Наоя смотрел на него. В глазах стояло что-то — не слёзы, нет, Наоя не плакал. Почти никогда. Что-то другое. Что-то, что он не мог удержать. — Ты не знаешь, что говоришь, — выдохнул он. — Знаю. — Если я начну, я не смогу остановиться. — И не надо. — Ты будешь меня презирать. — Нет. — Ты говорил — — Я был неправ, — повторил Годжо. — Сколько раз мне это повторить? Наоя молчал. Дрожь не унималась. Зуд, наверное, становился невыносимым — Годжо видел, как его пальцы снова потянулись к низу живота, как он закусил губу, чтобы не застонать. — Отпусти, — прошептал Наоя. — Пожалуйста. Отпусти меня, пока я ещё могу... — Можешь что. — Могу не наброситься на тебя. Годжо посмотрел на него. На бледное лицо, на красные уши, на пальцы, вцепившиеся в собственную рубашку. На то, как Наоя борется с собой — не с жаром, а с трёхлетним убеждением, что его желания делают его грязным. — Набросься, — сказал Годжо. Наоя замер. — Что. — Я сказал: набросься. Покажи мне, что ты называешь мерзостью. Я хочу это увидеть. — Ты... — Я хочу увидеть тебя настоящего. Не того, кто три года притворялся, что ему ничего не нужно. А того, кто кричит в подушку по ночам, потому что его тело требует того, в чём ему отказали. Наоя смотрел на него. В глазах — ужас, надежда, стыд, что-то ещё. Потом — что-то сломалось. Он бросился на Годжо. Неловко, вслепую, сбивая дыхание — но с такой силой, что Годжо пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть. Наоя вцепился в него, лицом в шею, руками в спину, всем телом прижимаясь, втираясь, как будто хотел слиться с ним. — Я не могу, — бормотал он в кожу. — Не могу больше. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне. Я больше не хочу быть один. Я больше не хочу ненавидеть себя. Я хочу... Он не договорил. Заплакал. Впервые за три года. Не сдерживаясь, не зажимая рот, не пряча лицо. Просто — заплакал, уткнувшись в плечо Годжо, и плечи его ходили ходуном, и он что-то говорил, несвязное, горячечное, и Годжо разбирал только отдельные слова: — ...отвратительно... — ...стыдно... — ...прости... — ...не могу больше... Годжо обнял его. Крепко. Прижал к себе, одной рукой — затылок, пальцы в мокрые волосы, другой — поясница, чтобы Наоя чувствовал, что его держат. — Не извиняйся, — сказал он. — Не проси прощения. Ни за что. Наоя всхлипывал. Дрожал. Но постепенно — очень медленно — напряжение начало уходить. Не из-за того, что жар прошёл. Из-за того, что он перестал с ним бороться. — Я здесь, — сказал Годжо. — Я никуда не уйду. И мне не противно. Слышишь? Совсем не противно. Наоя поднял голову. Лицо красное, мокрое, глаза опухшие. В них — всё ещё стыд. Но уже меньше. — Ты врёшь, — прошептал он. — Не вру. — Ты говорил... — Я был идиотом. Три года был идиотом. Теперь я, может быть, чуть меньше идиот. Но всё ещё учусь. Наоя смотрел на него. Потом — медленно, неуверенно — поднял руку, коснулся лица Годжо. — Сатору, — сказал он. — Да. — Ты правда не считаешь меня отвратительным? — Нет. — Даже когда я... — Он не договорил, снова покраснев. — Даже когда ты вот такой. — Годжо провёл пальцами по его щеке, стирая слёзы. — Особенно когда ты вот такой. Потому что ты перестаёшь притворяться. Наоя закрыл глаза. — Я устал притворяться, — сказал он. — Не надо. — Но если я перестану... — Что. — Ты увидишь, какой я на самом деле. Грязный. Жадный. Просящий. — Хочу увидеть. Наоя открыл глаза. Посмотрел на него — прямо, впервые за этот разговор. — Тогда... помоги мне, — сказал он. Голос дрожал, но слова были чёткими. — У меня там... — Он прижал руку к низу живота. — Зуд. Глубоко. Я не могу достать. Мне нужно... Он запнулся. — Скажи, — сказал Годжо. — Мне нужно, чтобы ты был внутри. Пожалуйста. Я больше не могу терпеть. Годжо раздевал его медленно. Не потому что хотел растянуть — а потому что каждый сантиметр обнажённой кожи Наои был покрыт потом, дрожал, и от одного прикосновения тот выгибался, издавая звуки, которые Годжо никогда от него не слышал. Рубашка упала на пол. Штаны — следом. Наоя остался в одном белье, тёмном от пота, и Годжо видел, как он напряжён, как бёдра сжаты, как пальцы комкают простыню. - Не смотри, — прошептал Наоя, отворачиваясь. — Пожалуйста, не смотри. — Посмотри на меня.— Я не могу. Я... я весь мокрый. Это стыдно. - Наоя. Посмотри на меня. Наоя медленно повернул голову. Глаза блестели. — Ты красивый, — сказал Годжо. Наоя замер. Потом покраснел так, как Годжо ещё никогда не видел — от скул до груди. — Не говори так, когда я... — Когда ты какой. — Когда я такой. Это неправда. — Правда. — Годжо провёл рукой по его животу — Наоя вздрогнул, застонал, но не отодвинулся. — Я три года не смотрел. Теперь буду смотреть. Он стянул с Наои бельё. Наоя был готов. Тело само подготовилось — всё было влажным, раскрытым, и когда Годжо провёл пальцем по входу, Наоя вскрикнул — резко, громко, и тут же зажал рот рукой. — Не надо, — сказал Годжо, убирая его руку. — Не прячь. — Я... — Не прячь. Я хочу слышать. Годжо вошёл пальцем — медленно, осторожно. Наоя выгнулся дугой, застонал — не сдерживаясь, на этот раз. — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста. Ещё. Годжо добавил второй палец. Наоя был горячим, тесным, пульсирующим. Каждое движение отдавалось дрожью по всему его телу. Он двигался навстречу, бессознательно, и Годжо видел, как тают остатки контроля. — Сатору, — выдохнул Наоя. И в этом имени было всё — и просьба, и доверие, и страх, что это сон. Годжо наклонился, поцеловал его в лоб. — Я здесь. Я не исчезну. Когда он вошёл в него — наконец, полностью, — Наоя вскрикнул. Не от боли. От облегчения. Тело приняло его жадно, обхватило, и Наоя обвил его ногами, прижимая ближе, глубже, как будто боялся, что Годжо исчезнет. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи. Останься внутри. — Остаюсь. — Я чувствую, — сказал Наоя. Глаза расширены, в них — удивление, почти детское. — Зуд... он уходит. Я чувствую... Годжо начал двигаться — медленно, давая Наое привыкнуть. Но тот качал головой, смотрел на него мутными от жара глазами. — Сильнее, — сказал он. — Я не сломаюсь. Мне нужно... мне нужно, чтобы ты стёр это. Всё. Пожалуйста. Годжо сжал челюсть. Придерживая Наою за бёдра, он ускорился — и Наоя закричал. Не от боли. От того, что зуд наконец начал утихать. Каждый толчок стирал его, разглаживал, заменял чем-то другим — полнотой, давлением, тем самым заполнением, которого тело ждало три года. — Да, — выдохнул Наоя. — Да, да, да... Он двигался навстречу, забыв о стыде, забыв о контроле. Пальцы вцепились в спину Годжо, ноги сжимались, и он смотрел на него — прямо, открыто, с той мольбой, которую прятал всё это время. — Я не животное? — спросил он вдруг, сквозь стоны. — Скажи, что я не животное. — Ты не животное, — сказал Годжо. — Скажи, что это не отвратительно. — Это не отвратительно. — Скажи, что я... — Ты мой супруг. — Годжо наклонился, лицом к лицу. — Ты Наоя, гид, которого я три года мучил своим равнодушием. И я никогда не думал о тебе как о животном. Даже когда я был идиотом. Я просто был идиотом. Наоя смотрел на него. Потом улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь жар, сквозь всё. — Идиот, — повторил он. — Идиот, — согласился Годжо. И поцеловал его. Первый раз Наоя кончил быстро — тело слишком долго ждало, слишком сильно нуждалось. Он вскрикнул, выгнулся, и Годжо чувствовал, как пульсирует всё вокруг него, как Наоя сжимается, не отпуская. Но зуд не прошёл до конца. — Ещё, — прошептал Наоя, когда смог говорить. — Пожалуйста. Ещё. Мне нужно, чтобы ты был внутри, пока всё не пройдёт. — Всю ночь, — сказал Годжо. Он вошёл снова. Они занимались этим всю ночь. Годжо не считал. Не следил за временем. Он просто был внутри Наои, двигался, чувствовал, как тот тает под ним, как стон переходит в плач, а плач — в тихое, умиротворённое дыхание. Где-то после полуночи Наоя перестал просить. Перестал извиняться. Перестал спрашивать, не противно ли Годжо. Он просто — был. Раскрытый, настоящий, без масок. — Сатору, — сказал он в какой-то момент, когда они лежали, всё ещё соединённые, и Годжо медленно двигался внутри него. — Что. — Ты правда хочешь остаться? — Правда. — На все дни? — На все. — А после? Годжо остановился. Посмотрел на него. — Что — после. Наоя смотрел в потолок. Голос был тихий, спокойный — первый раз за эту ночь. — После того, как это закончится. Ты... ты будешь смотреть на меня иначе? Или всё вернётся, как было? Годжо помолчал. — Ничего не вернётся, — сказал он. — Я больше не хочу, как было. Наоя повернул голову, посмотрел на него. — Не хочешь? — Нет. — Почему. — Потому что я увидел, как ты выглядишь, когда не притворяешься. И мне понравилось. Наоя покраснел. Но не отвернулся. — Даже когда я плакал? — Особенно когда ты плакал. Потому что ты перестал прятать слёзы. Наоя молчал долго. Потом медленно поднял руку и коснулся лица Годжо — кончиками пальцев, едва-едва. — Ты странный, — сказал он. — Знаю. — Глава клана Годжо не должен быть таким. — Должен быть таким. С тобой. Наоя улыбнулся. По-настоящему. Не той вежливой улыбкой, которую он носил три года, а настоящей — с уголками губ, с лёгким прищуром. — Тогда оставайся таким, — сказал он. — Со мной. — Останусь. К утру Наоя был вымотан, мокрый от пота и слёз, но зуд прошёл. Полностью. Впервые за три года. Он лежал на груди у Годжо, обессиленный, и смотрел в окно, где занимался рассвет. — Прошло, — сказал он тихо. Голос сел. — Хорошо, — сказал Годжо. — Я впервые... за всё время... не чувствую этого. Наоя помолчал. — Сатору. — Что. — Мне не стыдно. Сейчас. — Он говорил медленно, как будто пробовал каждое слово на вкус. — Впервые мне не стыдно.Годжо прижал его крепче. — И не надо. Утром Симидзу пришёл на плановый осмотр. Когда Наоя вышел в гостиную — одетый, спокойный, с нормальным цветом лица, — Симидзу посмотрел на него и замер. — Наоя-сан, — сказал он. — Вы... вы в порядке? — Да, — сказал Наоя. — Ваши показатели... — Я знаю. Симидзу перевёл взгляд на Годжо, который стоял у окна, пил кофе и делал вид, что читает что-то в телефоне. Потом снова на Наою. — Период закончился? — Да. — Полностью? — Да. Впервые за три года — полностью. Симидзу помолчал. Потом улыбнулся — впервые за три года. — Это очень хорошо, Наоя-сан. Ваше тело наконец получило то, в чём нуждалось. Наоя кивнул. Не покраснел. Не опустил взгляд. — Я знаю, — сказал он. Когда Симидзу ушёл, Годжо отложил телефон. — Нормально себя чувствуешь? — Да. — Наоя посмотрел на свои руки. — Я впервые... чувствую лёгкость. После этих дней обычно была тяжесть. Слабость. Тошнота. А сейчас... — Он поднял взгляд на Годжо. — Сейчас хорошо. — Хорошо, — повторил Годжо. Наоя подошёл к нему. Остановился в шаге. — Сатору. — Что. — Я хочу спросить кое-что. — Спрашивай. — Ты... когда смотрел на меня сегодня ночью. Когда я был... таким. — Он запнулся, но взял себя в руки. — Что ты видел? Годжо смотрел на него. На розовые уши. На спокойные глаза. — Я видел человека, который три года терпел то, что терпеть было нельзя. И который наконец позволил себе быть слабым. Наоя молчал. — И это было красиво, — добавил Годжо. Наоя опустил взгляд. Уши стали красными. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он. — Правдивые. Наоя помолчал. Потом шагнул вперёд, прижался лбом к плечу Годжо. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Не говори так. — Наоя поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я знаю, что это не услуга. Я знаю. Но я всё равно хочу сказать спасибо. Потому что три года я думал, что умру от стыда. А сегодня утром проснулся и не чувствую стыда. Это... это ты. Годжо посмотрел на него. Потом медленно поднял руку, убрал прядь волос с его лица. — Я обещаю, — сказал он. — Ты больше никогда не будешь один в такие дни. Наоя смотрел на него. В глазах — слёзы, но он улыбался. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли так посреди гостиной — глава клана Годжо и его супруг, который три года думал, что он отвратителен. А теперь просто стоял, прижавшись лбом к его плечу, и учился верить, что он — не животное. Что он — не мерзость. Что он — просто человек, который наконец-то не один. Вот так вот я приручила нейронку писать мне такое 🙃