В объятиях изумрудного дьявола

      Сделка за гроши В доме Ханов пахло сыростью и безнадегой. Джисон сидел в углу своей крошечной комнаты, рассматривая облупившиеся обои. Он был незваным гостем в этой семье с самого рождения — лишним ртом, обузой, «ошибкой», которую приходилось кормить. Голос отца, прокуренный и резкий, разрезал тишину: — Собирайся. Живо. Джисон не вздрогнул. Он видел стопки долговых расписок на кухонном столе. Он знал, что этот день придет. Сложив в потрёпанный рюкзак одну толстовку и старую тетрадь, он вышел в коридор. Отец не смотрел на него. Мать нервно пересчитывала пачку денег, которую только что оставили люди в черных костюмах. — Иди, — бросил отец, кивнув на дверь. — Считай, что ты отработал своё существование. В груди у Хана не было боли — только звенящая пустота. Он вышел на улицу, где у обочины урчал тяжелый черный внедорожник. У машины стояли двое. Крупные, с каменными лицами, они не выглядели как люди, готовые к диалогу. Один из них, с коротким шрамом на брови, грубо схватил Джисона за плечо и толкнул к задней двери. — Залезай и не смей вякать, — прорычал охранник. Всю дорогу Хан молчал, глядя в окно на пролетающие мимо огни города. Ему было всё равно. Жизнь в родительском доме была медленным умиранием, так какая разница, где наступит финал? Охранники переговаривались вполголоса, не стесняясь его присутствия. — Очередной «подарок» для босса? — усмехнулся тот, что сидел на пассажирском. — Ага. Родители продали за копейки. Ли Ноу его даже не заметит. Поиграет пару дней и выбросит, как предыдущих. Если пацан доживет до утра, конечно. — Тише ты. Босс не любит, когда мусор слишком громко скулит. Джисон сжал лямки рюкзака. Он понимал: его везут к человеку, чье имя заставляло дрожать даже этих вооруженных громил. Машина остановилась у массивных ворот загородного поместья, окруженного глухим лесом. Его грубо вытащили из салона, едва не повалив на холодный бетон. — Слушай сюда, малый, — охранник больно сжал его челюсть, заставляя смотреть в глаза. — Никаких лишних движений. Не смей просить о пощаде, не вздумай умолять. Нашему хозяину плевать на твои слезы, они его только раздражают. Понял? Хан лишь медленно моргнул, глядя на мужчину пустым взглядом. Это безразличие, кажется, даже немного смутило охранника. Охранники ушли, их шаги эхом отражались от высоких сводов, пока не затихли совсем. Джисон остался один. Он стоял на ледяном мраморе, глядя в одну точку перед собой, Мысли текли медленно, как смола. Он думал о том, что эта жизнь — всего лишь затянувшаяся ошибка. Он представлял свою смерть не как трагедию, а как избавление, как долгий сон без сновидений, где больше не нужно быть «нежеланным ребенком» или «разменной монетой». Хан закрыл глаза. Ему казалось, что холод зала проникает сквозь тонкую ткань толстовки, забираясь под кожу, замедляя биение сердца. Он надеялся, что если в следующей жизни он родится снова, то пусть это будет птица или бродячий кот — кто угодно, лишь бы не человек, которого можно продать за пачку купюр. Вернувшиеся через пару минут охранники, чтобы проверить его, переглянулись. Парень стоял ровно в той же позе, не шелохнувшись, словно статуя. — Он что, реально чокнутый? — шепнул один другому. — Даже глазом не ведет. Словно уже мертвый. — Тем лучше. Меньше проблем будет, когда Ли Ноу решит от него избавиться. Джисон слышал их, но слова не достигали его сердца. Он ждал. Ждал того, кто решит его судьбу, надеясь лишь на одно — чтобы это закончилось быстро. Хан Джисон стоял в центре зала, и его фигура казалась крошечным пятном на фоне монументального величия особняка. Охранники, как и было сказано, не ушли. Они застыли по обе стороны от него, словно каменные изваяния, чьи глаза, однако, не переставали сканировать каждый его вдох. Они не доверяли этой тишине. В их мире те, кто не кричит и не умоляет, — самые опасные, потому что им нечего терять. Прошло тридцать минут, затем час. Джисон не шелохнулся. Его мышцы затекли, но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Апатия, густая и липкая, как деготь, заполнила его легкие вместо воздуха. В этой звенящей тишине его разум начал подбрасывать ему образы — обрывки воспоминаний, холодные и бесцветные. Он думал о родителях. Интересно, они уже потратили те деньги? Хватило ли им, чтобы набить желудки и забыть о его существовании? «Надеюсь, они сыты», — промелькнуло в голове. Удивительно, но в этом не было злости. Только горькое удовлетворение от того, что его жизнь наконец-то принесла им хоть какую-то пользу. Краем губ он едва заметно улыбнулся. Эта мысль — о смерти — была почти уютной. Умереть — значит перестать быть обузой. Умереть — значит больше не чувствовать холода чужих взглядов. Он был уверен: никто не заметит. Отбросы общества исчезают бесследно, как дым от дешевой сигареты. Он вспомнил своего единственного друга. Того самого парня, который когда-то делил с ним наушники на задней парте, а потом уехал в Исландию — страну льдов, такую же холодную, как и сам Хан сейчас. Наверное, он единственный, кто мог бы спросить: «А где Джисон?», но и он скоро забудет. Прошло уже девяносто минут. Джисон всё так же смотрел в одну точку. Охранники начали нервно переглядываться. — Слышь, он вообще дышит? — шепнул один, настороженно косясь на парня. — Полтора часа как вкопанный. Ни слезинки, ни вздоха. — Чокнутый, я тебе говорю. Мозги отшибло от страха, видать. Но Хан их не слышал. Он был далеко — в мире, где нет долгов, нет ненужных детей . Он ждал финала своей убогой истории, надеясь, что в следующей жизни он родится кем-то, у кого будет право просто быть. Прошло еще десять мучительных минут, в течение которых тишина в зале стала почти осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Один из охранников, чей терпение лопнуло под гнетом этого жуткого безмолвия, не выдержал. Он резко подался вперед и грубо толкнул Джисона в плечо, желая проверить, не превратился ли этот парень в восковую фигуру. От неожиданного толчка Хан пошатнулся, сделав рваный шаг вперед, его кроссовки глухо чиркнули по дорогому мрамору. Он медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, обернулся к мужчине. Его взгляд, пустой и выцветающий, сфокусировался на лице охранника. «Пора идти?» — негромко спросил он. Голос Хана прозвучал безжизненно, в нем не было ни капли дрожи, ни тени страха, лишь бесконечная усталость человека, который заждался своего приговора. От этого бесцветного вопроса у второго охранника по спине пробежал ледяной холод, а тот, что толкнул его, вспыхнул от необъяснимой злости, рожденной собственным дискомфортом. «Хватит так смотреть на меня! Как жалкая собака, не делай такую гримасу, твое потасканное лицо тебя всё равно не спасет, придурок!» — выплюнул он, едва сдерживая желание ударить парня. Джисон лишь едва заметно приподнял брови, в его сознании это оскорбление не оставило даже царапины. «Значит, не пора», — едва слышно прошелестел он губами и вернулся в исходное положение, снова уставившись в пустоту. Охранник нервно отшатнулся, покрутив пальцем у виска: «Сумасшедший... реально свихнулся». Их собственные ноги уже ныли от долгого стояния, и, обменявшись короткими кивками, они решили отойти к массивному кожаному дивану, стоявшему в доброй сотне метров в тени колонн. Но перед тем как уйти, один из них резко выхватил пистолет. Холодный металл ствола больно прижался к коричневой макушке Хана, заставляя его голову чуть дернуться. «Не вздумай ничего вытворять, малец. Мой ствол всегда заряжен на таких, как ты», — с издевкой бросил он. Джисон лишь легонько, почти смиренно кивнул, словно приглашая пулю войти внутрь, отчего охранник коротко хохотнул и, спрятав оружие, направился к напарнику. «Боже, да он реально двинутый, бедный парнишка», — бросил он на ходу. Второй уже развалился на диване, вытянув затекшие ноги, и недовольно ворчал: «Боже-е, нашли какого пиздюка нам подкинуть, у него явно не все дома, крыша поехала окончательно». Он с силой провел ладонью по лицу, массируя виски: «За что мне это наказание, сидеть с этим призраком?» Его напарник, плюхнувшись рядом, согласно хмыкнул: «Ну ничего, зато нам заплатят за такую скудную работу, посидим, подождем, пока босс решит, куда этот мусор девать». Они продолжали перебрасываться ленивыми фразами, их голоса долетали до Хана приглушенным гулом, но он их больше не слышал. Он снова погрузился в свое арктическое оцепенение, стоя посреди огромного, враждебного зала — абсолютно одинокий, абсолютно сломленный и абсолютно готовый к тому, что его история закончится именно здесь Прошло еще полчаса, и неподвижность Хана начала давать трещину. Тело, лишенное воли, не могло обмануть законы физики: его колени начали едва заметно, почти призрачно подрагивать. Это не была дрожь страха, это была чистая физическая немощь — мышцы, скованные напряжением и холодом мрамора, начали предательски сокращаться. Охранники, развалившиеся на диване в отдалении, тут же зацепились за это зрелище своими цепкими, насмешливыми взглядами. «Что, устал, малыш?» — долетел до Хана ленивый, пропитанный ядом голос. Второй тут же подхватил, расплываясь в сальной ухмылке: «Что, уже ножки не держат? Да ладно тебе, всё веселье ведь только началось, разве можно так быстро сдаваться?» Этот яд, стекающий с их губ, обжег бы слух любому, но Джисон лишь глубже уходил в себя. Он прекрасно понимал, почему они так упиваются его слабостью, почему их хохот рикошетит от высоких стен, разрезая тишину: с отбросами, с ненужным хламом, купленным за бесценок, иначе и не поступают. Под этим гулом унизительного смеха Хан чувствовал, как его ноги вот-вот предательски изогнутся против его собственной воли, как кости станут ватными, и он рухнет на этот ледяной пол. А охранники, подогревая друг друга, продолжали нести грязную брехню: «Ну же, поскачи с одной ножки на другую, чего ты стоишь как истукан? Тебе же эти ножки еще понадобятся, чтобы прыгать на боссе, старайся лучше!» Их издевки с каждым словом становились всё грязнее, они переходили все рамки дозволенного, втаптывая остатки человеческого достоинства Джисона в ту самую грязь, из которой его вытащили. Они соревновались в остроумии, выплескивая на него всю свою желчь, а Хан лишь смотрел перед собой, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться, и всё, что он мог — это пытаться удержать вертикаль в этом океане чужой жестокости. Тишина в зале натянулась до предела и, наконец, лопнула. Тело Хана, изможденное двухдневным голодом и ледяным воздухом особняка, окончательно сдалось. Ноги, которые он заставлял стоять вопреки законам физики, предательски подогнулись, и Джисон тяжело рухнул на колени. Сев ягодицами на собственные икры, он почувствовал, как обжигающий холод мрамора мгновенно прошил всё тело молнией, вызывая крупную, неконтролируемую дрожь. Два часа. Он продержался два бесконечных часа, хотя внутри была лишь пустота — родители кормили его только ложными обещаниями, заставляя ждать ужина, который так и не наступил, потому что вместо еды они купили себе свободу, продав его как залежалую вещь. Охранники уже открыли рты, чтобы разразиться новой порцией издевательского хохота, как вдруг у одного из них завибрировал микрофон в ухе. Лицо мужчины мгновенно одеревенело, краска сошла со щек, уступая место раболепному страху. Второй, заметив эту перемену, тут же подобрался. Веселье закончилось в долю секунды. Они сорвались с дивана и почти бегом направились к Хану, их голоса стали сухими и жесткими, как удары хлыста: «Вставай быстро, времени нет! Твой час настал, пора прощаться». Они бесцеремонно вздернули Джисона за локти, едва не выламывая суставы, и начали толкать его к выходу, перемежая грубые рывки короткими ударами и пинками в спину. Хан, найдя в себе остатки сил, безвольно переставлял ноги, позволяя им тащить себя прочь из этого склепа. Его затолкали на заднее сиденье внедорожника с такой силой, что он ударился плечом о дверь. Охранники даже не стали связывать его или надевать наручники — за эти два часа они убедились, что перед ними лишь пустая оболочка, сломленная тряпка, у которой не осталось воли к сопротивлению. Впрочем, кобура на поясе водителя была расстегнута: один лишний жест — и пуля решит все проблемы. Как только машина тронулась, Джисон почувствовал мимолетное, почти болезненное облегчение от смены позы. Он начал незаметно, подрагивающими пальцами массировать свои голени, которые под тканью брюк успели пугающе посинеть от застоя крови и холода. За окном в этот момент начался дождь. Сначала редкие капли, а затем тяжелый, косой ливень забарабанил по стеклу, превращая ночной город в размытое пятно огней. Хан прижался лбом к холодному стеклу, и в такт дворникам в его голове снова зашевелились обрывки прошлого. Флешбеки проснулись с новой силой, выуживая из памяти единственный светлый образ. «Как же его звали?» — мучительно думал Джисон, глядя на стекающие капли. Образ смеющегося парня с веснушками, рассыпанными по щекам, словно звезды, стоял перед глазами. И когда машина с визгом шин остановилась у какого-то неприметного здания, сознание Хана наконец выдало ответ. «Феликс!» — пронеслось в мыслях. Да, его звали Феликс. Последний человек, который видел в нем человека, а не товар.