the taste of a beating heart

                  Горячие слезы струятся по мягким щекам парня, он смазывает их кулаком по скуле, закусывая пухлую губу, чтобы издать робкий всхлип. Тихонько, как мышка. Вечно Мидория от чего-то прячется, будто, если еще сильнее сожмется, то жестокий мир до него не дотянется. Если плотно зашторить окна, если ложиться спать только лицом к двери — то не ровен час, что попадешь к мозгоправу.  Бакуго кривится в надменной усмешке, скрещивая руки на груди, приваливаясь к стене, которой на самом деле не касается. Так, привычка. Это до нелепого смешно.  Как давно этот мальчишка переехал в эту квартиру, где как раз дожидался изголодавшийся призрак очередной жертвы, чтобы в конце концов добить и поглотить душу смертного?  Плевать хотелось Бакуго на время, но поверьте, срок вполне солидный, чтобы, глядя на содрогающееся тело, почувствовать точно не сытость, а раздражающую, выжигающую изнутри пустоту. Мало. Всегда мало. Кацуки причисляет себя к разряду прожорливых призраков. — Жалкий, — почти ласково мурчит он, склонив голову, наблюдая, как плечи Мидории вздрагивают от каждого судорожного вдоха, — Ты и правда настолько никчемен?  Он подходит ближе, медленно, не спеша, позволяя своему присутствию растечься по комнате, осесть на коже, пробраться под ворот рубашки, в дыхание, в мысли.  Мидория дёргается, проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть не только слёзы, но и само ощущение чужого взгляда. Такие оленьи зеленые глазки, сверкающие от кристально чистых слез, а ресницы кажутся еще длиннее. Для Бакуго — это вкусно. Таращится вокруг испуганно — напугался.  — Наверное, неприятно, когда не можешь ощутить себя в безопасности даже дома,— мысли вслух. Когда ты — призрак, то можно не бояться, что услышат, зато от твоего тембра побегут предательские мурашки у жертвы. Тоже вкусно. Бакуго склоняется ниже, почти у самого уха, хотя дыхания у него нет, и всё же Мидория сбивчиво втягивает воздух через рот, окаймленный искусанными в кровь губами, и всхлипывает громче, как если бы почувствовал, что кто-то стучится в комнату в неподходящий момент. Упирается взглядом в него. Блондин не сдерживается, кладет большой палец на нижнюю губку, чтобы провести по мягкому контуру. Для Мидории — это похоже на онемение после того, как сделают укол в кабинете зубного. — Давай, — тон Бакуго становится грубее, а внутри появляется долгожданное тепло,— ещё. И Мидория… слушается. Внезапно вместо страха, появляется глубокое ощущение безнадежности. Слезы идут сильнее, дыхание сбивается, как после долгого бега. Пальцы в панике цепляются за ткань на груди, сминая её, будто если не сорвать — захлебнешься. Бледная кожа, растрепанные темно-зеленые волосы. Мидория срывает рубашку через голову, предварительно ослабив пару пуговок неловко и торопливо, задевая лицо. Остаётся так — сгорбленный, раскрытый, незащищённый. Его тело тонкое, сухое, ребра выглядывают из-под покрывала нежной кожи.  Бакуго уже готов усмехнуться снова, бросить что-то едкое, уцепиться за эту слабость, за этот вид — …  и замирает. Пятна. Тёмные, расползшиеся, как следы чужих пальцев, чужой силы, чужого нетерпения, доведённого до грубости. Старые, свежие — вперемешку, точно скопления плесени разного цвета. Бакуго щурится. Мир сужается до конкретного места. Ребер. Смешок застревает где-то внутри, не оформляясь в язвительный жест. — И кто тебя так? — мысль выходит глухой, раздражённой. Мидория не отвечает. Только сильнее сутулится, будто пытается закрыться даже от воздуха, и это почему-то бесит сильнее, чем его слезы. Вид хрупкой спины и тихий плач сводят с ума, даже если ты самый мерзкий из призраков. Бесит. Или нет. Не бесит. Что-то другое, более вязкое, неприятное, поднимается внутри, царапает изнутри ножами дыру, где должна быть только жажда. Бакуго делает еще шаг, резко, как будто злится на собственное промедление, и протягивает руки. Он не должен. Он знает, чем все заканчивается. Холод ложится на кожу Мидории неровно, чуждо, как будто сам Бакуго не до конца помнит, как обнимать. Пальцы проходят по плечу, цепляют край очередного синяка, и Мидория замирает. Закрывает глаза. Приятно, когда хотя бы сквозняк одинокой квартиры одаривает тебя вниманием.  Мидория не отдёргивается. Наоборот — чуть поворачивается, будто подставляется под это прикосновение, и от этого внутри становится только хуже. — Совсем… — Бакуго бухтит, но выходит неправильно-мягко, — совсем дурак? Он сжимает сильнее костлявое плечо, грубо, проверяя, оттолкнёт ли, как те, кто были на его месте раньше.  Ощущение, когда тебя сжимает призрак — острая проволока с шипами, врезающаяся в плоть неестественным холодом. Но парень вздыхает и слабая улыбка как при чахотке рождается на покрасневшем лице.  Приятно?! Мидория почти совестливо опускает голову, он поднимает руки и тонкие пальцы сжимают пустоту перед собой, как будто пытается коснуться кого-то невидимого — прямо в месте, где сейчас стоит, обезумев от реакции, Бакуго. Идиот! И ведь правда сжимает на уровне плеч. Призрак готов поклясться, что жар в мгновение освещает его ключицы, и он дергается, словно обжегся, но не уходит. Ярость вспыхивает в нем:  Если он захочет — сможет. Нож на кухне, в ящике. Он уже чувствовал его вес, пробовал сдвинуть, копил на это силы, собирал себя по крупицам. Ещё немного — и хватит. Хватит, чтобы довести до конца, чтобы разорвать это слабое, тёплое, живое и наконец насытиться. Нужно всего лишь выбраться от мягких рук и… Бакуго стискивает зубы. Черт. Не может. Морщится и остается на месте, сдерживая усиливающийся голод, переходящий морозом по конечностям. Глаза щеплет, но опять же, по привычке, никакой жидкости из них не выходит. Мидория встает со стула, обнаженный по торс, прикладывается к воздуху, обхватывает его выше — на уровне шеи — чувствует, что холод смещается на его ребра, и это вызывает в нем такое счастье. Живой. Он живой.  Они живы. Он и его галлюцинация, он и его полтергейст — он и кто-то. Вдвоем в этой темной комнате.  Бакуго шипит от досады, как же есть хочется, но не может. Ладони призрака сами по себе ведут по спине, гладят, успокаивают, а в ответ к его щеке приникает этот несчастный мальчик своими вишневыми губками. Вновь закрывает глаза, не может смотреть, даже если понимаешь, что он тебя не видит. Так не пойдет. Он покончит с собой: он не съест этого несчастного, бедного мальчика, который так отчаянно ищет тепла.  Как и он сам.  Бакуго просто уйдет — неупокоенные души привязаны к месту и только там могут существовать, выйдя за пределы территории, они исчезают. Это страшнее смерти. Там точно ничего нет. Хорошо. Бакуго чувствует границу квартиры так же четко, как раньше чувствовал собственное тело — где заканчиваются стены, где его держит что-то вязкое, неотпускающее. Стоит только шагнуть дальше — и все оборвется. Исчезнет. Растворится. Он собирается, стягивается в точку, отрывая себя от его рук, от этого тепла, от этого нелепого, мешающего ощущения — и в этот момент Мидория подаётся вперёд. Резко, вслепую. Пальцы хватают воздух — и находят. Находят не Бакуго, стоящего уже у двери, но они находят его внимание.  Бакуго чувствует это так, словно рука в метре от него схватила его по-настоящему. — Н-не— голос Мидории дрожит, ломается, а округлые щечки, блестящие глазки и покрасневший носик вызывают у Бакуго небывалое…. удовлетворение? — не уходи… пожалуйста! Это не жалость. Это гораздо хуже. 

***

— Хорошего дня, мистер Призрак! Я скоро вернусь! Сегодня Мидория особенно улыбчив, с самого утра, даже несмотря на то, что яичница сгорела в уголек. Бакуго неинтересно, ненароком заметил. — И тебе удачи, дурак, — произносит в сторону Бакуго, отворачиваясь. Нет, ему все равно, глубоко все равно, но призрак добавляет, — Не давай себя в обиду. Мидория еще сильнее улыбается, конечно, он ничего не услышал, но настойчиво помахал пустоте своей комнаты и еще веселее произнес: — Больше никто не сделает мне больно, — улыбка чуть ослабляется, но его взгляд чист и ярок, как никогда ранее, — Ты только дождись меня, хорошо? Бакуго фыркает, щелкает по носу, отчего Мидория резко моргает: — Вали давай, я что, похож на того, кто готов исчезнуть? Не опаздывай домой, зануда. Парень поправляет школьную форму с нескрываемой блаженной улыбкой под раздраженный взгляд призрака. — Я никогда не опаздываю. Мидория исчезает за дверью, а Бакуго в неверии чешет затылок. Этот болван — медиум, что ли?