He’s a cat in disguise (he ate my heart)

Серёжа почему-то вспоминает своё детство. Блевотно-зелёные стены, запах хлорки и облупившийся светло-голубой кафель, оказывается, могут хранить множество воспоминаний. Только Дмитриев вспоминает бесконечные очереди, болючие уколы и еженедельные отметки в медкарте, которые поддерживали хлипкие тельца в состоянии жизнедеятельности. Мать перестала водить его сюда за ручку где-то в пять лет, а потом он уже вслепую запомнил дорогу до Пункта. В подростковом возрасте он пытался её забыть и, благо, в шестнадцать лет эти мучения прекратились. Забавно, что теперь этот путь с ним навечно. Или по крайней мере пять раз в неделю, исключая субботу, воскресенья и дни, когда ему не ставят внеплановые дежурства. Пункта профилактики и мониторинга здесь больше нет, но зато теперь в этих стенах очень серая, максимально дизморальная работа Серёжи, на которую он тащится, прихватив с собой помятый медицинский халат и лишнюю пару перчаток, потому что завхоз совсем ахуел и вообще «больше вашему отделу не положено». Не положено станет, когда они всем зданием подхватят какую-нибудь вшивую заразу, но кого это волнует? Да мало кого. Потому что все здесь больше думают о сохранности своих конечностей и глаз. Лучше бы ещё больше задумались о безопасности своих сотрудников. Устроили реновацию какую-нибудь, а не в лучших традициях киберпанка напихали всяких датчиков и сканнеров в антуражи столетней больнички, которая явно впитала в себя детские крики и страх перед заключительными УЗИ и рентгенами где-то в пятнадцать лет. Да там и не только страх — бывали и вполне запланированные прыжки в окна первого этажа и драки с медсёстрами. Благо, сейчас эти воспоминания — единственное, что может вызвать в Серёже улыбку в этом месте. Про окно он никогда не забудет и даже вспомнит о нём прямо сейчас, ожидая в небольшой очереди на КПП Бюро контроля аномалий, когда он сможет пропикать свой пропуск и ткнуть удостоверением в морду охранника, который тоже не очень-то рад своей работе и заучил эти ксивы уже наизусть. Ф.И.О: Сергей Игоревич Дмитриев Должность: Секретарь экспертной комиссии программы адаптации, младший научный сотрудник БКА Возраст: 25 лет Половой статус: фиксировано М / вариант Род: человек Серёжа пробегается по этим строчкам каждое утро, но не находит в них ничего нового. Хотелось бы только должность поменять, но ему и в целом так окей. Перебираешь себе бумажки, таскаешь инструменты, с умным видом делаешь пометки, а потом воюешь с переполненной базой данных, которая в последний раз обновлялась пятьдесят лет назад. Без преувеличений — Дмитриев уверен, что половины держателей анкет уже нет в живых. И всем на это насрать, но только не перегретому компьютеру, который любит ловить психоз после внеплановых выключений света во всём городе. Пропуск наконец-то пиликает о турникет, выдёргивая из очередных депрессивных размышлений, а охранних сегодня даже здоровается. День заряжен на успех, а Серёжа уже чувствует на языке вкус пакетированного чая, который вот-вот станет его долгожданным завтраком. Было бы ещё круто, если нарисовались двадцать минут в тишине — за них бы Дмитриев успел обыскать свой шкафчик в поисках засохших конфет и подымить электронку, прячась от системы пожаротушения и пиздюлей от руководителя. Парень уже заранее знает, что успеет только глотнуть кипятка и натянуть медицинские очки перед тем, как отправиться в любимую «комнату с белыми стенами», где большую часть дня придётся пялиться в железную дверь, соединяющую Принимающее крыло с их отделом. Так и происходит. Серёжа даже не успевает получить пиздюлей за помятый халат, как его практически сразу же затягивают в смотровую. Он только успевает закинуть сумку за рабочий стол и схватить пачку свежих бланков и дохленький планшет. Кто ж придумал, что всё теперь нужно дублировать на бумаге. Многие поговаривают, что всё это происходит из-за участившихся проблем с дырами в системе безопасности, но Дмитриев слишком занят нудной, слегка опасной для жизни работой, чтобы думать о таких нюансах, поэтому его хватает только на каждодневное нытьё, когда в очередной ручке заканчиваются чернила. Это происходит вновь. Серёжа пытается расписать ручку прямо об оборот бланка, зажав подмышкой планшет, противно пиликающий каким-то системным уведомлением. Это всё настолько рутина, что Дмитриев уже даже не обращает внимание на мельтешения Павла Семёновича, которому на коммуникатор уже поступило уведомление о скором поступлении нового «объекта» и который не может перестать крыть хуями ночную смену, оставившую после себя немного крови и полнейший хаос в стерилизаторе. Спасибо, что руководитель настолько не доверяет Дмитриеву, что у того остаётся парочка минут, чтобы подумать о своём стойком желании свалить из их военно-стратегического городка и наконец-то обосноваться там, где никто не будет крутить пальцем у виска при словах: «ну, у меня есть хобби, песенки там пишу и трачу драгоценные гигабайты казённого интернета, чтобы чекать, что пилят в сердце Континента». Но долго мечтать об этом не получается — в голове автоматом прогоняются три главных принципа алгоритма оценки «объектов». Ничего сложного: определить психологическое состояние по внешним признакам, затем перейти к анализу вербальных качеств, если объект подаёт зачатки таковых, а после уже переходить к оценке физических качеств и первичным профилактическим мерам, желательно так, чтобы шприц не оказался воткнутым тебе в глаз. Но это по желанию. Павел Семёнович напоминает о этой базе каждый день, возможно, скоро распечатает её на листочке и заставит Серёжу приклеить её на видное место, чтобы он не втыкал. А в качестве бонуса покажет парочку шрамов через весь живот, заводя старые байки о том, что он был таким же молодым и глупым как Дмитриев. На хую вертел правила, летал в облаках, а потом чуть не расстался с жизнью. Конечно же он немного утрирует — Серёжа уточнял по отделу ещё в первую неделю работы. Буйные объекты попадаются, но крайне редко. На его памяти таких было всего штуки три, да и те после лошадиной дозы транков оказывались запуганными милашками, которые немного озверели после своего долгого пути по лесам и постоянной перекидки из одной формы в другую. Тем более, большая часть объектов попадает сюда добровольно — своими ногами и лапами, и только малая часть притаскивается сюда за шкирку. Только те, кто подозрительно долго ошивается у границы и уже насильственно отлавливается патрулём. Вот они чаще дикие, возможно даже изгнанные из прайда, либо, наоборот, шпионят для него. Всякое бывает. О этом «всяком» Серёжа не думает, потому что не его это работа. Ручка наконец-то делает первый ровный штрих. Как раз в тот момент, когда со скрежетом открываются знаменитые железные двери, впуская двух крупных санитаров, которые держат под руки вялое покоцанное тело. Они практически волочат его по полу, обсуждая тошнотный кофе из автомата, успехи ребёнка в школе и кучу документов, с которой начнётся это утро. Вот к этому привыкнуть Серёжа не может, как и не может проглотить ком вязкой, удушающей слюны, возникающий каждый раз, когда он думает о этом ебанутом контрасте. Куча еле дышащих тел становится просто декорацией, уже даже не оживляющей чью-то бытовуху. — Семёныч, доброе! Дмитриев, просыпайся! Сегодня всё стандартно, самка первично, вторично — хуй знает, сами потом посмотрите, не дёрганная, — они затаскивают девушку на холодную кушетку, и та рефлекторно стягивается в позу эмбриона. Серёжа дёргается, не проснулся ещё, но всё равно подходит ближе, вытаскивая планшет. Род: оборотень Окрас: белый Половой статус: фиксировано Ж / не фикс. вариант Состояние: стабильное, наблюдаются признаки истощения Вербальные признаки: наблюдаются Серёжа пробегается по сенсорным клавишам практически на автомате, затем тянется за фонариком, чтобы осмотреть белёсые кошачьи уши на чужой макушке, и пару раз клацает кнопкой выключателя на нём, чтобы проверить рефлексы. Здесь всё в порядке, девушка слегка вздрагивает и пытается открыть глаза. — Цыц, малая, отдыхай, скоро тебя отсюда заберут, — Семёныч уже заканчивает со своей частью и мельтешит в другом конце комнаты, набирая в шприц состав из колбы. Затем мечет в Серёжу знакомый всем взгляд, и тот, не раздумывая, крепко цепляется за предплечье оборотня, чтобы Семёныч без проблем прицелился в бледное плечо. А девушке как-то и всё-равно, она слишком устала, чтобы реагировать на подобные «комариные укусы» после полученных синяков и ссадин. Но небольшой скулёж всё равно вырывается сквозь её губы, а сердце Дмитриева неприятно ноет. Тема кото-оборотней довольно тонкая. Живут они по-разному и ещё плодятся как кролики, поэтому удивляться, что кто-то из них до сих пор приползает к воротам цивилизации, — нет смысла. Они редко приживаются в городах и после программы адаптации отчаливают в специально организованные, так называемые, резервации, ставшие ещё более охраняемыми территориями, чем их военный городок. Считается, что это гуманно, но Серёжа не видит нихуя гуманного в жизни в золотой клетке со слегонца промытыми мозгами и в глубине души радуется, когда слышит, что очередная группа оборотней прорвала охрану резервации и свалила в дикие прайды. Но что творится в этих прайдах — загадка дыры. Об этом Дмитриев тоже не любит думать, снова выбирая сторону счастливого неведения, потому что похуй плюс поебать и сердце и так разрывается каждый день при виде искалеченных тел, которые в приступе полного отчаяния выбирают выход к людям. Идиоты, от людей тоже надо изолироваться. — Семёныч, долго копаетесь! Следующий на подходе, — утро не слишком стабильное. Голос санитара, раздающийся из коммуникатора, нервный, идущий помехами и шипением, заставляет волоски на затылке встать дыбом. В этой атмосфере белокафельной дурки «следующий на подходе» звучит слишком угрожающе. Но пока руководитель спокоен — спокоен и Серёжа. — Код «красный»? — Семёныч заканчивает пересаживать совсем притихшую девушку на каталку и надевает на её запястье зелёный браслет, чтобы откатить её в другую, более безобидную, дверь, где её уже встретят улыбчивые медсестрички. — Да бля, как сказать. «Жёлтый», который совсем скоро станет «красным», — вот на этом моменте хочется нассать в штаны, честно. До этого Серёжа сталкивался только с «жёлтыми», которые пытались плюнуть ему в лицо и опасно клацали зубами, — Скажи Дмитриеву, чтобы убрал свою педовскую чёлку под шапочку, а то вдруг за волосы оттаскать захотят. Семёныч только добродушно смеётся, а Серёжа закатывает глаза. Чёлку всё-таки прячет и помогает открыть дверь, прикладывая свой пропуск. Та пиликает, и Семёныч без каких-либо усилий вкатывает коляску. Так эта белая кошечка становится очередным винтиком всей этой ебанутой системы, и будет счастье, если её не зажмёт между шестерёнок. Дверь пиликает снова, и Серёжа бросается дезинфицировать кушетку. Вкладывает как можно больше сил, натирая металлическую поверхность проспиртованной тряпкой, чтобы заглушить тревогу. У него есть еще секунд тридцать, чтобы обтереть последние капли и проверить всего ли хватает в стерилизаторе. На всякий случай перекладывает шприц с иглой потолще на видное место. Внутри всё дрожит так, будто он снова сдаёт экзамен по ебучей анатомии, где был высок риск стать новым выставочным скелетом для аудитории. — Серёга, натяни ещё штаны повыше, на всякий случай, — Семёныч тоже практически готов. Он натягивает новую пару перчаток и становится ближе ко входу. Серёжа клянётся, что его поза сейчас больше напоминает боевую стойку. Хочется её скопировать, но хватает сил только сильнее вцепиться в свой планшет и полувидящим взглядом открыть страничку с новым бланком. За дверью уже слышатся первые признаки дикой жизни. Кто-то отчаянно сопротивляется и шипит, ботинки шаркают по кафелю и не звучит привычный санитарский гогот. Они молчат, чтобы не спровоцировать ещё большую агрессию и остаться с целым лицом. Кажется, будто это всё длится вечно, завязнув в петле. Футболка под медицинским халатом медленно пропитывается липким потом, а испарина мгновенно леденеет на побледневшей коже. Звучит два глухих металлических стука, и они подрываются, чтобы распахнуть дверь сразу за обе ручки. Серёжа еле попадает пропуском по датчику, но чудо всё-таки случается, и Дмитриева чуть не сносит с ног лютым шпагатом в воздухе. Нога в грубом затасканном ботинке пролетает в метре от него и чуть не врезается в кушетку. Санитары уже тоже совсем запыхались, хотя, казалось бы, два бугая против прыткого молодого тела, которое ещё и практически на голову выше. Серёжа даже не пытается оправиться от шока и просто замирает, видя перед глазами только светлое размазанное пятно. Такие же светлые волосы и шерсть на ушах, которые были у предыдущего объекта наталкивают на мысль, что эти двое были из одного прайда и кое-кто сейчас очень зол из-за самки. Ох, пиздец. Оборотень пытается вырваться, а санитары практически рвут на нём такой же потасканный лонгслив, стараясь придвинуть тело ближе к кушетке. Парень издаёт шипение, граничащее с воем и скалит блестящие клыки, желая клацнуть ими прямо у чьего-нибудь лица. Дмитриев чувствует, как к горлу подкатывает знакомый ком и как внутри всё ослабевает от дрожи, но почему-то шагает чуть ближе, чтобы зафиксировать некоторые детали. Вертикальные зрачки, обрамлённые золотистой радужкой, пушистый ореол практически грязно-русых волос, парочка ритуальных тату и красивая резная серьга на человеческом ухе, которая дёрганно рассекает воздух при каждой попытке ударить. От этого вида первобытно перехватывает дыхание, Серёжа даже сказал бы, что в этом оборотне чувствуется какая-то властность. Такая, которая прячется где-то глубоко внутри, обычно спокойная, но крайне вспыльчивая, когда семье грозит опасность. В этот раз в этом есть что-то красиво-завораживающее. К этому парню практически нет жалости — только желание покорно склонить голову и позволить себя растерзать, потому что бесполезно сражаться со зверем, когда он уже смыкает челюсти на шее. — Серёга, не втыкай! — это становится ошибкой. Все в комнате отвлекаются на звонкий голос одного санитара, которой уже не может удерживать вырывающуюся конечность. Второй санитар цепляется всё сильнее, но начинает позорно пыхтеть, будто подпитывая оборотня этой слабиной. Это становится отличным моментом для манёвра: парню удаётся вырвать одну руку и сразу прокрутить заломленное плечо. Санитар громко матерится, и всё вокруг будто останавливается. Серёжа видит только полный гнева взгляд и налившиеся кровью белки, которые кажутся ещё темнее на фоне растёкшегося чёрного раскраса под глазами. В эти глаза невозможно не пялиться, и Дмитриев нарушает самое главное правило. Секундно ловит зрительный контакт и, кажется, теряет весь воздух из лёгких. Ладонь с короткими когтями резко мажет по его щеке, оставляя три поверхностные царапины. Серёжа не сдерживает вскрика, но удерживается, чтобы не прижаться к саднящему лицу подушечками пальцев. Нельзя, с раны сначала надо собрать биоматериал. Парень зажмуривается, пытаясь пережить эту ослабляющую пульсацию, и практически сразу распахивает глаза снова. Оборотень смотрит до сих пор. Пристально и будто бы с секундным сожалением. Ровно до того момента, пока его снова не скручивают прямо мордой в холодную кушетку. Он пытается посмотреть опять, но шприц оказывается куда быстрее, попадая прямо в горячую мышцу на шее.