He’s a cat in disguise (he ate my heart)

В доме невероятно тихо. Но звучит это как-то немного иначе: не так, когда заваливаешься на кровать в изнеможении. От этой тишины не хочется прятаться и ссыкливо прижимать уши к макушке, надеясь скрыться от собственных мыслей. Кай копается в ней: прислушивается к треску набухающих от влажности половиц, слегка бесится из-за жужжащей мухи и не может перестать ловить чужое прерывистое дыхание. Серёжа лежит рядом, прижав колени к животу и сложив руки перед собой. Всё ещё чумазый, в одной просвечивающей рубахе, поверх которой накинуто колючее одеяло. В этот раз Дмитриев точно спит — Кай проверял. Он ни за что не перепутает нервный сон и посиневшие от обморока губы. Кай не мог оторвать от них взгляд весь путь от леса до дома, осторожно проверяя пульс на шее, запрятанный прямо под еле заметным отпечатком зубов. Пришлось волочь его на себе, надёжнее сжимать тяжёлые кости, чтобы больше не убегал. Скорее всего он больше и не захочет, если вообще в ближайшие дни сможет или захочет встать с постели. Повитуха же настояла, чтобы «пришибленный» отлежался пару дней, даже отпаивать ничем не предложила — сам справится, силёнок хоть отбавляй. Каю же мало верится: он смотрит на Дмитриева как на фарфоровую статуэтку, которая от следующего его касания обязательно треснет или превратится в груду черепков. Так обычно происходит со всем, к чему прикладывает руку неудачливый сын Предводительницы, из которого разве что духов ни пытались изгонять. Серёжу больше не хочется разрушать, с ним наконец-то хочется найти общий язык. Возможно даже построить крепкий союз, который совершенно точно будет строиться на уважении, взаимопонимании и других высокопарных словах. Не обязательно даже любви — об этом оборотень и не смеет просить. По крайней мере не тогда, когда он готов выдрать себе волосы за собственную тупость и идиотские инстинкты, которые помутнили его больную голову настолько, что он приволок в резервацию человека. Кай прикладывается к пустой подушке около Серёжи и старается не касаться кожей его тела. А очень хочется. Хочется провести ладонью по впалым бокам, которые однажды отяжелеют, забраться кончиком носа между шеей и плечом и окунуть пальцы в волосы, которые рано или поздно вернут оттенок тусклого полуденного солнца. Чёрные вихры оборотню тоже нравятся, но слишком уж хочется узнать, что там внутри за этой боевой раскраской. Какая-то его самая сентиментальная часть уже фантазировала, каким бы котом вышел Серёжа. Скорее всего таким же светлым, как и он сам. Ещё его шерсть бы блестела так, что от неё нельзя было бы отвести взгляда. Кай бы сам её вылизывал и следил, чтобы она сохраняла опрятный вид. Уже плохо получается сдерживаться, ведь на нём уже его запах, укус и метка от когтей. Оборотень смотрит на еле видные полосы, рассекающие чужую щёку, и желудок сворачивается от тянущего стыда. Теперь доказательство собственной разрушительной природы осталось на серёжином измученном лице. Раньше бы это приняли за наивысший символ принадлежности, но Каю просто мерзко от самого себя. Не случись той стычки с военными, которые погнали их всё дальше от оврага, всё могло бы пойти чуть иначе. Майя бы не оказалась в БКА, полностью лишённая сил и неспособная обратиться в звериную форму. А что Кай мог сделать в тот момент? Только выбрать меньшее из зол. Меньшим оказалось — сдаться наименее мерзким уебкам, которые хотя бы не используют тебя в качестве мишени. Зверь внутри тогда решил точно так же, повёл Кая по наитию и привёл в самую клетку, откуда, слава богам, хотя бы легко было сбежать. Но к сожалению, в одиночку. Сейчас Кай не уверен, что в своём обычном состоянии он повторил бы такой подвиг, но когда Зверь полностью овладевает тобой, любое препятствие становится картонной стеной. Особенно, когда Зверь выбирает себе пару. Говорила мама: «Димочка, это произойдёт рано или поздно. Случайно, не вовремя и очень нелогично. Не пытайся искать логику в том, как поступают боги. Они просто посылают тебе дар, который предстоит принять». И оказалась пиздецки права, потому что Дима смотрит на Серёжу и пытается найти в нём что-то такое, что ему могли послать боги в награду за смирение и бесконечную неудачу по жизни. Он и не знает толком Дмитриева. В голове только вертится его фамилия, ставшая практически судьбоносной. Её Кай подглядел на каких-то бумажках, пока его оформляли в стационаре. Там было что-то про поверхностные раны и пометка о том, что Дима — буйный. Забавно. Ещё оборотень знает, что Серёжа учёный или врач. Что у него точно есть выдержка и частичное понимание местных законов — хитрый, зараза. Но самое главное, что запомнил Дима, — это запах, от которого он теперь не может убежать и который теперь преследует его из любой части поселения, каким бы слабым он ни был. Кай всё равно чувствует эту пряность, смешанную с терпким запахом пота и слишком хорошо скрываемым страхом. Иногда на Дмитриеве ловится запах и самого Димы. От этого приятно крутит живот, а уши не могут перестать трепетать. Не ожидалось, что привязанность произойдёт так быстро, и оборотня это, честно говоря, слегка настораживает. Это такое влечение, которое ещё не поспевает за мозгом. Оно вбивается куда-то на подкорку — тело действует, а Кай просто не может ему сопротивляться. Прямо как сейчас. Тело Серёжи начинает мелко подрагивать из-за перенапряжения. Мышцы непроизвольно сокращаются, перекатываются под бледной тонкой кожей, и Зверь просто не может так на это смотреть. Дима не может его одёрнуть, потому что разум уже практически не принадлежит ему. Приходится словно в каматозе наблюдать со стороны, как собственная ладонь тянется к телу напротив. Как она осторожно проводит по острому плечу, скрытому желтоватой тканью. Оборотень чувствует под пальцами дрожь, но не чувствует, как двигается его запястье, а затем и всё его тело. Остаётся только Серёжино дыхание, которое теперь упирается Каю в грудь, и его растрёпанная макушка, которая невесомо касается подбородка. Дима не может отстраниться, только чуть выше взбирается по подушке, практически садясь в постели, и сильнее сжимает эти странные объятия. Снова чувствуется та самая пряность. Но лишь слегка: скорее всего организм Дмитриева настолько измотался, что не способен вырабатывать жалкие человеческие феромоны. Диме этого вполне достаточно, потому что он всегда готов поделиться своими. Зверь подталкивает его оставить поцелуй на растрёпанной макушке, а затем сыто слизывает с диминых губ лесную пыль и серёжину дрожь. Хочется замурчать, обратиться и юркнуть под чужой бок, оставить больше меток и прочертить посеревшую кожу алыми следами. Разум подкидывает эти картинки, и Диму сдерживает только внезапный, неуверенный стук в дверь. Оборотень сдерживается от разочарованного стона, чтобы не потревожить чуткий сон. — Дим, тебя там мать зовёт, хочет, чтобы ты до неё дошёл, — Рената как всегда появляется слишком вовремя. Она слишком воинственно стоит на пороге, так и не отпустив ручку двери. Говорит ради приличия шёпотом и старается смотреть куда угодно, только не на Серёжу. В её запахе чувствуется что-то кислое. Скорее всего недовольство, которое Кай старательно пытается игнорировать. Он слишком хорошо знает её и то, как она вьётся за ним хвостиком ещё с момента, когда они жрали песок одной лопаткой. — Чего она хочет? — Дима неловко пытается разорвать эти объятия и морщится, когда слышит скрип древней кровати, которая знает его ещё с малолетства. Серёжа больше не трясётся и даже не двигается, когда его голова вновь касается подушки. Напоследок оборотень натягивает ему повыше одеяло и не сдерживается, чтобы убрать за ухо влажную от пота прядь. — А ты сам как думаешь? Шороху ты навёл ебануто: привёл человека, загнал всех охотников и раззадорил повитуху, — Рената переходит с шёпота на шипение. Её рыжие уши стоят торчком, делая объёмную причёску ещё выше. Выглядело бы угрожающе, если бы Дима тоже был сучкой. Но он только хмыкает и ловким толчком прогоняет девушку с порога в тёмный коридор. Она не сопротивляется и лишь хватается за его предплечье, не желая двигаться дальше с места. — Дима, не будь дураком. Зачем ты всё это устроил, — она практически умоляет, и у Кая что-то отвратительно тянет в груди. Он видит, как в вечернем зареве сверкают её кошачьи глаза, и чувствует, как сгущается запах. Эта история давно завершена, Дима отрёкся от неё, когда сказал родителям Ренаты, что не будет вязаться с шестнадцатилеткой. И хрен с ним, что у него самого часики уже тикают и что вожаками становятся, как только отпрыску стукнуло двадцать лет. Диме уже двадцать девять, а Рената так и не может отпустить этот позор. Позор Димы, который сбежал практически с брачного ложа и оставил будущую невесту опороченной на годы вперёд. Как там раньше говорили? Дело не в тебе, дело во мне. И прочая чушь, которая стоила им обоим чести. — Я поступил так, как повелевали боги, Зверь выбрал его, и тебе нужно будет с этим смириться, — грубо, но правдиво. Раньше Кай тоже отмазывался «волей богов», потому что именно они подшёптывали ему, что этот союз будет хуёвым. Или это была собственная инфантильность, помноженная на страх ответственности и ожидания матери. Слова про Зверя бьют набатом в её золотистой голове, она даже чуть отшатывается, хлопая глазами. Кажется, прозвучала правда, которую она боялась услышать годами. Лицо Ренаты кривится в звериный оскал, и Диму буксиром тянут на выход. — Я своими глазами всё видела, Дима. Сама трогала этими руками, — они останавливаются на крыльце, и девушка выплёвает эти слова всё тем же шипением, но уже значительно тише, чтобы никто в округе не смог развесить уши. Когтистые пальцы мельтешат в воздухе, — Он пустой «там». Ты же знаешь, что с ними делают: пичкают всяким говном ещё с пелёнок, чтобы всё отсохло. Выбирают всё за них, пишут в бумажках невесть что, а потом выращивают детей в пробирках. Дима перехватывает рассекающее воздух запястье и тянет Ренату на себя, чуть встряхивая её. Зверь где-то шипит внутри, глубоко завидуя тому, что какая-то другая кошка успела увидеть то, что должно принадлежать ему. Дима его одёргивает. — А за нас будто не выбирают? — она опускает глаза вниз и старается отклонить голову назад, чтобы не чувствовать запах разгневанного оборотня, от которого подкашиваются ноги, — В этот раз я буду прав. Уже ничего всё равно не вернуть, и ты прекрасно это знаешь. — Я прекрасно знаю, что ты творишь хуйню.

***

Диме кажется, будто он не был в этом доме вечность. Уж точно прошёл месяц с тех пор, как он забегал сюда, чтобы обсудить дела прайда, и годы с тех пор, как проводил здесь вечера за семейными ужинами, мечтая вернуться на свою холостяцкую койку в доме, где он действительно практически родился и оплакивал смерть отца и своих многочисленных друзей. Жилище матери не отличается какой-то сильной роскошью. Да, здесь есть куча хлама с Континента, большая часть добычи и целый отдельный кабинет, где мать прописывает пиздюлей всем неугодным. Сегодня как раз под руку попадает Дима. Он это чует, как только переступает порог, оставляя Ренату ждать вердикта во дворе и не желая, чтобы этот разговор потом разнёсся по всей деревне из-за неё же. Уже в коридоре тянёт недовольством с ноткой гнева. По спине пробегаются совершенно позорные мурашки, которые Кай в последний раз чувствовал, когда прибежал рыдаться матери в юбку после неудачного свадебного ритуала. Тогда она только вздохнула и поджала губы. Молчала ещё с неделю, а потом сказала, что Дима волен делать всё, что захочет. Хоть бежать из прайда, пройти программу реабилитации у людей, стать экзотической диковинкой на Континенте и многое другое. Кай мог бы так сделать, даже пытался однажды, но приполз обратно вести свою полу-отшельническую жизнь в старом доме на отшибе и помогать сестре. Всё было бы намного проще, если бы Майя родилась первой. Но увы! Теперь вся ноша на плечах Димы, которого считают за слабовольного, замоленного тюфяка, который немного иначе трактует послания от богов. — Дима? Это ты? — это скорее утверждение. Сегодня Эмма не восседает в своём кабинете, а достаточно расслабленно зовёт его из небольшой гостинной, откуда уже тянет теплом новенькой печи. Дима ей не отвечает, лишь чуть ускоряет шаг, чтобы побыстрее начать ментальную экзекуцию. — Ага, я, — в гостиной всё по-старому: парочка трофеев с охот, их с Майей детские рисунки, бесчисленные ковры и обереги, в значении которых, кажется, запуталась и сама Эмма. — Ну, садись, — она отпивает какой-то горько пахнущий отвар из простенькой кружки и ставит её на небольшой столик, который кряхтя стругал и собирал отец, — Скажи мне, насколько ты уверен? Они оба понимают, о чём идёт речь. Сказки о Звере он слушал с тех пор, как смог понимать человеческие слова, ещё не умея складывать их в предложения. Здесь Дима сто процентов не мог проебаться, потому что о этом особом виде привязанности каждый мечтает с детства. Просто кому-то долго не везёт, и в итоге сказки остаются сказками. Но Эмма спрашивает про кое-что другое. — У тебя были какие-то видения перед тем, как «это» случилось, — снова будто бы утверждает. Дима молчит, ковыряет носком нелепый узор на ковре, который видит уже не первый десяток. — Мне кажется, это они говорили через меня тогда, поэтому ошибки быть не может, — ощущение того, как разум и тело перестают принадлежать тебе, Кай ни с чем не перепутает. И не забудет, как желание перемешивается с чередой мелькающих перед глазами картинок, которые показывают тебе сюжеты, которых ещё не происходило в жизни. — Надеюсь, в этот раз ты прав, и что укус был потрачен не зря. В любом случае, если он переживёт его, — она говорит это настолько цинично, что Диме кажется, будто его сердце пробивает лишний удар и перезапускается заново, начиная качать кровь в просто бешеном ритме. Зверю совершенно не нравится, что он слышит. Эта тварь скребётся в рёбра и поджимает уши, хочет шипеть и выпустить когти, распарывая ими желудок. Дима пытается проглотить его, но случайно выпускает когти в обивку и без того дряхлого дивана, чьи воздушные внутренности оказываются на узорах под ногами. Мать и глазом не ведёт, снова сёрпает свой чай, где, кажется, намешаны ромашка, валериана, мята и ещё что-то, что позволяет ей оставаться такой спокойной. К сожалению, она оказывается права намного чаще, чем Дима. Это вымораживает больше всего. Её нежная материнская рука осторожно касается венки на запястье и осторожно ведёт к ладони. Хочет успокоить и умаслить, но получается так себе. Дима вырывается и сжимает голову в тисках своих ладоней, стараясь унять шум, сдавливающий виски. — Милый мой, с этим повремени. Будет ещё время. Скажи одно — заходишь ли ты дальше? Повитуха мне уже много всего интересного рассказала, да и тебе Рената могла уже кое-что наплести, — ещё глоток, — сам ты не выносишь, если что-то пойдёт не так. А этот едва ли способен на это. Дима пытается отдышаться, впиваясь когтями в кожу голову и стараясь сморгнуть гневную пелену. Чужие слова звучат как через толщу воды, из которой невозможно вынырнуть. — Мне всё равно, сможет он или не сможет. Его уже выбрали, и это не повернуть вспять. Ты сама это знаешь. — А ты прекрасно знаешь, что боги могут повелевать судьбой, как они захотят, Димочка. Нужно быть готовым к этому. Лучше проверить твоего суженного заранее, как думаешь? Захочет бороться за жизнь — останется при тебе. И это значит только одно — Серёже снова придётся побегать. Доказать, что он достоин здесь находиться и что он достоин будущего вожака наравне со всеми. Диме кажется, будто все его органы окажутся сейчас на скрипучих досках, а тревожный Зверь разорвёт его изнутри, желая не допустить такой пытки для своей пары. — Ну-ну, мой мальчик, — Эмма совершенно не боится жёлтых глаз и спокойно берёт чужое лицо в ладони, оглаживая острые углы челюсти, — Если он так хорош, как ты говоришь и думаешь, то ему не составит труда побороться за тебя. Только захочет ли он этого? За это ручаться сможешь? Зверь на это только жалобно шипит и наконец-то затыкается.