Неуравновешенная

      Надин её не воспринимает. Вообще. Не ненавидит, не недолюбливает, не презирает. Устала от избытка всего этого негатива, повзрослела. Жаль, что Пенелопа всё ещё осталась инфантильной дранью с явным дефицитом внимания.       «Папочка недолюбил», — думает Надин, когда лениво покачивает ногой под партой, подперев щёку ладонью. Взгляд медленно, почти скучающе, скользит по слишком узнаваемой в этой захолустной школке фигуре. Пенелопа ехидничает с какой-то очередной подружкой, обсуждает местного неудачника и «того, с классным прессом» баскетболиста. Надин раздражённо вздыхает, закатывая глаза — как предсказуемо. Конечно, что эти пустышки могут обсуждать на переменах? Разве что косметику ещё, точно.       Пенелопа смахивает локон тёмно-каштановых волос с плеча и против воли поворачивает к нему лицо. А затем её взгляд мимолётно замечает в стороне въедливую журналисточку. Ну, по крайней мере, Надин считает себя журналисткой. Надин, но не Пенелопа.       Кабинет замирает в безмолвии ровно на полсекунды. Мелочь, но этого хватает, чтобы ощутить запах мела, книг, слишком серые потолки, слишком серые стены и слишком серых людей. Кроме Надин.       «Посредственность», — думает Пенелопа. Отворачивается, продолжая слушать от подружки что-то о предстоящем матче. Она не хочет поворачиваться вновь. Что она увидит? Чужие спокойные глаза, расслабленную позу и абсолютное равнодушие? Нет, равнодушие её бесит: пусть её обожают, пусть ненавидят, пусть сплетничают — но не относятся так, словно она пустое место. Не для этого Пенелопа глотала таблетки, выводила прыщи с двенадцати лет самыми агрессивными средствами, оттачивала свою фигуру до идеала изнурительными тренировками. Не для этого тащила из маминого кошелька каждый «незаметный» цент, чтобы добавлять к своим карманным до более-менее сносной суммы и закупаться популярной косметикой, а не дешёвыми аналогами.       — Детка, — из дверей класса звучит чей-то самоуверенный, низковатый голос.       Пенелопа оборачивается сразу, Надин даже не моргает — и так знает, что это очередной пустоголовый красавчик. Наверняка с карими глазами и классным торсом — типаж. Надин выучила чужой вкус почти наизусть: обязательно высокий, пользующийся дорогим парфюмом и в крутой куртке. О, ещё непременно шатен — такие априори кажутся более сексуальными. Надин откидывается на спинку стула, убирая мешающие светлые волосы себе за уши. Не попадает ни в один из пунктов.       Парень подходит к Пенелопе, кладёт широкую ладонь ей на талию, заводит к пояснице. Девушка тянется к нему, быстро мажет губами по щеке, улыбается натянуто, но широко — намеренно. «Наверное, воняет», — короткая мысль растравливает голову Надин, но она показушно отворачивается к сумке, чтобы найти ручку.       — Ты сменил парфюм?       Надин не сдерживает короткого, почти неслышного смешка. Попала в яблочко, как ожидаемо.       — Да, Гедонистик закончился, — пожимает плечами парень, наклоняясь к Пенелопе, чтобы чмокнуть её в губы.       Она кладёт ладонь ему на грудь, давит на неё, удерживает на расстоянии. Отворачивает лицо. Не хочет целоваться. Где-то в дверях класса Элис поднимает фотоаппарат.       — Купи что-нибудь нормальное, — морщится Пенелопа, но в голосе её нет язвительности или раздражения — вообще ни единой лишней эмоции.       «Он ей наскучил, — понимает Надин, — что ж, продержался дольше предыдущего». Она щёлкает ручкой, слыша ответный щелчок где-то сбоку. Чего-то другого, более сложного, но такого узнаваемого для журналиста. Камера. Голова против воли дёргается к дверям и замечает там быстро исчезающую Элис. Надин мысленно выругивается и поднимается из-за парты.       Пенелопа наверняка ничего не заметила — опять. Не видит ничего дальше собственного носа и дешевле своей сумочки. Ну какая же легкомысленная, примитивная, смазливая… Надин не находит слова. Поппи. Да, смазливая Поппи. Потому что Пенелопа — Надин знает, уверена в этом — гораздо глубже. Поппи типична, чрезмерно клиширована: она хитрая, гадкая, кокетливая красотка, купающаяся во внимании. Пенелопа не такая: она спокойная, даже апатичная, она сидит с фейковой страницы и подписывается на вещателей физики в Истаграме.       Надин усмехается устало, почти разочарованно, пока шагает по шумным коридорам вслед за Элис. Поппи и физика — нонсенс. Но Надин точно никому об этом не расскажет. По крайней мере, сейчас, пока Пенелопа не слишком сильно её достаёт. Перейдёт границу — и Надин тоже будет играть грязно. По совету самой Пенелопы.       Элис скрывается за поворотом, и Надин ускоряется, чтобы не потерять её из виду. Быстро оплывает две кучки подростков в поношенных кедах, мусорный бак, набитый доверху стаканчиками и пластиковыми контейнерами из-под сэндвичей, и заворачивает за угол, врезаясь в девушку. Элис ждала её здесь, намеренно остановилась. Чужой голос кажется некрасивым, слащаво-грубым, слишком милым для такого скверного характера.       — Ты чего меня преследуешь?       Надин поглаживает плечо — удар о чужое тело вышел неожиданно резким, внезапным, болезненным. Она не отнекивается — лишь разглядывает чужие черты лица, узкий разрез глаз и губы, надувающие пузырь из жвачки.       — Ты фоткала Пенелопу с Чедом?       — И что с того? — Элис пожимает плечами, не выпуская из рук фотоаппарат.       — Дай мне, — Надин вытягивает руку медленно, вопрошающе. — Пожалуйста.       — Ага, — хмыкает девушка, закатывая глаза. — Может, ещё карманные тебе отдать? Конечно, ты только попроси.       — Элис, отдай мне камеру. Или удали фото, — голос становится настойчивее, острее, но тонет в гуле фоновых разговоров.       — Послушай, если хочешь подлизаться к Пенелопе, просто подпишись на её блог и лайкай каждый пост.       — Я не хочу ни к кому подлизываться, — уголок губ Надин дёргается вниз, почти отталкивающе. — Это просто некрасиво.       — Действительно, я об этом не подумала, — Элис усмехается в неприятном сарказме. Ещё одна неповзрослевшая дурочка. А у Надин, видимо, не меньше комплексов, если она так навязчиво играет в спасателя. — Иди лучше нотации почитай той кукле, может, что-то и отложится в голове.       — Элис!       Надин не злится на неё — за что? Элис не тряпка, чтобы глотать унижения Пенелопы и кивать головкой. Надо будет — напишет про неё статью в школьной газете. Надин уже представляет этот заголовок: «Пенелопа Эмерсон и Чед Коннер: мелочный разрыв на фоне смены парфюма». После такого неудачники-ботаны опять распечатают её фотографии и обрызгают кетчупом, навесив на шкафчик девушки, а другие парни не посмотрят в её сторону ещё добрых три месяца.       — Пятьдесят баксов, — выпаливает Надин, когда Элис разворачивается, чтобы раствориться в толпе.       — Шутишь? Мой фотик стоит в четыре раза дороже.       — За фотографию, — поправляет Надин. Она не даёт девушке передумать: тянется в карман куртки, достаёт сложенные вдвое купюры.       Элис ничего не говорит. Лишь смотрит на чужие пальцы, перебирающие бумажки, и поджимает губы. Зачем Надин так крышует эту стерву? Элис не помнит, когда это произошло. В прошлом году Надин отдала Пенелопе свой зонт во время ливня, а сама промочила кроссовки так сильно, что пришлось выбрасывать. Пенелопа один раз дала той списать домашку: бегло, озираясь по сторонам, прямо в коридоре подсунув свою тетрадь проспавшей Надин. А весной перед каникулами какой-то прыщавый новенький разбил зеркальце Пенелопы — шуму было! Зато мальчик-обиженка не успокоился и после десятиминутных криков Пенелопы подлез в её шкафчик, чтобы насморкаться туда и изрезать тетради канцелярским ножом. Надин тогда сломала ему палец — случайно. По крайней мере, Элис выбирает думать, что это было случайно. Как и то, что Пенелопа потом заклеивала пластырем чужие костяшки с неглубоким порезом тем самым ножичком.       — Сто, — отрезает Элис.       — Что?       — Сто баксов, и фотка твоя.       Надин хмурится, но проглатывает это условие. Элис не так проста. Начнёшь торговаться — и это фото разлетится быстрее, чем Пенелопа успеет сменить маникюр. Надин послушно отсчитывает карманные, замирая на последней купюре. Неприятный холодок пробегает от шейного позвонка до самой поясницы, и она на мгновение теряет дар речи. Не надо было ходить вчера с Мирандой после школы в закусочную у дома.       — У меня только девяносто.       Элис для вида хмурится, крутит фотоаппарат в руках, хмыкает. Надувает новый шар из жвачки, намеренно растягивая время и прикидывая в голове варианты. Может согласиться — и получить целых девяносто баксов за приятную случайность, пойманную объективом камеры в классе. Может отказаться, воздвигая свою гордость выше новенького скейта, который она уже мысленно купила. Чёрт, а скейт из того магазина на Сансет-стрит ведь реально хорош.       — Идёт, — она хлопает рукой по чужой ладони, сбагривая охапку мелко разменянных купюр, и включает фотоаппарат, чтобы открыть последний снимок.       Надин облегчённо выдыхает. Как прелестно, что гордость Элис стоит каких-то девяносто долларов.

***

      Пенелопа торопливо тушит недокуренную сигарету о кафельную стену, быстро бросает окурок в унитаз и смывает, когда слышит шаги. Достаёт мятные конфетки — крохотные, незаметные во рту — и закидывает парочку себе на язык, попутно доставая духи. Делает три коротких пшика: один на шею, два — в волосы. И, пригладив свой фиолетовый костюм, открывает дверцу.       Надин стоит у зеркала и, по классике, даже не оборачивается — знает, что за спиной Пенелопа. Кто ещё после уроков курит в туалете? Другие идиоты делают это прямо на крыльце, за что потом получают и от директора, и от родителей. Нет, эта особа на пару ступеней развития выше.       — А, это ты, — коротко бросает Пенелопа, поправляя сумочку на сгибе локтя.       Она подходит к раковине, тщательно промывает руки и достаёт любимый крем. «Слишком душистый», — думает Надин. «Чтобы пальцы не пахли», — думает Пенелопа. Она щедро выдавливает поверх ладони крем и медиативно, расслабленно, почти созерцательно размазывает его. Надин не смотрит. Конечно, не смотрит.       — Долго бегала за Элис?       Внезапный вопрос удивительно спокойным тоном бьёт под коленями, делая их некрепкими, почти заставляя дрогнуть. Надин забывает собственное правило: выждать три секунды, медленно повернуть голову, равнодушно взглянуть. Вместо этого слишком поспешно поворачивается к Пенелопе, поднимает брови в нескрываемом удивлении, закусывает стенку щеки.       — Откуда ты знаешь?       — Я же не слепая, — Пенелопа бросает тюбик крема обратно в сумочку и дёргает молнией, разворачиваясь к девушке всем телом. — Она сфоткала меня с Чедом, да?       — Да, когда ты отворачивалась от поцелуя.       — Вот дрянь, — цокает она, складывая руки на груди, и внимательно осматривает девушку.       Надин её не воспринимает. Вообще. Но готова Богом поклясться, что эти серые глаза — самое завораживающее, холодное и убийственно красивое, что ей доводилось видеть за мимолётные шестнадцать лет.       Она не замечает, как тихо сглатывает под наблюдательным взглядом. Пенелопа не замечает, как в неё, отчаянно нехотя, сильно влюблены. Две идиотки, живущие в почти забытом, никому не интересном городке — и умрут здесь же, забытые и никому не интересные. Кроме друг друга. Но обе пока ещё не понимают этого — не хотят понимать.       — Ты виноград любишь? — внезапно спрашивает Пенелопа. Надин кивает. — У меня в машине две баночки содовой, тебя подбросить до дома?       — Нет, — отрезает девушка, проходя мимо и не намеренно задевая плечом первую красавицу школы.       Пенелопа, вопреки всему, улыбается. Надин прекрасно играет свою роль — стойкая, зубастая, с очаровательным стержнем внутри и светлыми волосами. Пенелопа вздыхает от досады: ну почему ей ни разу не удалось встретить нормального парня хотя бы с русыми волосами — что уж говорить о блондинах? Ей так не нравятся шатены.       Она наклоняется к зеркалу и подтирает пальцами губы — слишком много блеска сегодня, Надин его не любит. А поймать её на парковке, усадить в свою машину, намеренно попробовать две абсолютно одинаковых газировки, чтобы оставить след своих губ на обеих баночках, всё ещё входит в планы Пенелопы на этот вечер. Не хочется, чтобы Надин осталась неудовлетворённой от вкуса клубничного блеска на горлышке своей содовой.