Куда же без романтики

Ирука приходит домой ещё до заката. Редкое явление, но у него есть важное дело. Последнее время оно почти систематически срывает трудоголика Умино с рабочего места строго в конце рабочего дня и гонит домой или ещё куда-нибудь. Зовут это важное дело Какаши Хатаке. Или Шаринган Какаши, и ещё несколько прозвищ. Какаши, будто напрочь забыв про их перепалку и несовпадение во взглядах, однажды начал всё чаще появляться на горизонте, ломая к биджу привычный распорядок работы да и свободного времени. Он обращался по сотне разных вопросов. Начиная с желания внезапно обсудить новую форму заполнения отчётов, что, кстати, никак не помогло в его забывчивости и неаккуратности, и заканчивая предложением детально рассмотреть монументальные барельефы хокаге. И это не считая прочего. Он мог явиться после миссии в какую-нибудь дальнюю всеми богами забытую деревню и предложить попробовать добытый там сорт чая. Среди ночи. Или вернуть случайно, конечно, совершенно случайно, прихваченный со стола один из рабочих ежедневников Ируки. В котором также случайно появлялись абсолютно нечитаемые даже для привыкшего к его торопливым на миссиях каракулям Ируки записи. И как-то само собой получилось, что в процессе решения очередного вопроса они всё чаще могли оказаться в одной постели. И Ирука ничуть не возражал и даже не возмущался такой внезапной инициативе. Напротив. Когда прошёл первый шок от осознания, к чему привёл обычный дружеский визит, оказалось, что им обоим это более чем нравится, а любовник из Хатаке, того самого замкнутого и не слишком общительного Хатаке такой, что да пусть хоть с вопросами, хоть без них приходит. Он и пришёл. Ирука возмущённо смотрел на собственную, занятую растопырившимся по всей её площади телом постель. Тело, стабильно худющее, бледнокожее с чуть более тёмными браслетами загара на предплечьях и россыпью шрамов, нагло дрыхнущее и не слишком-то одетое. Во всяком случае выше лёгкого одеяла на видимой части намёков на одежду не наблюдалось. Ирука даже задохнулся от возмущения, но тут же захлопнул рот. Синеватые тени под глазами безмятежно спящего Какаши ясно указывали на степень измотанности. И он вместо того, чтобы отдыхать, припёрся с очередным дурацким вопросом! Но вот сейчас он точно отдыхает. Если только не притворяется. Ирука постоял немного и тихо отошёл. Стоило хотя бы в домашнее переодеться. Какаши еле удерживался от улыбки, слушая, как Ирука открывает дверь, подходит ближе и возмущённо сопит, а затем почти бесшумно отходит. Надо же, и не взорвался, как обычно, на очередную выходку. С самоконтролем там, где этого не требуют обстоятельства, у Ируки из рук вон плохо. Вспыхивает моментально. Ничего, сейчас полыхнёт. Почти как тогда, когда он незаметно подсунул ему на учительский стол томик Ичи-ичи. А потом было так интересно смотреть, как Ирука торопливо прячет книгу сперва в стол, потом в бумаги. Заглядывает внутрь, на заложенной странице, предварительно осмотревшись, не видит ли кто. И быстро захлопывает. Ох и разнос он тогда устроил. Но зато и продолжение было таким, что вспоминать жарко становится. Никто и не предполагает, какая бездна страсти таится в этом штабном преподе. Пожалуй, сейчас получится не хуже. И Какаши лениво, подражая движениям спящего, меняет позу. Ирука, уже успевший раздеться по пояс и только взявшийся за штаны, оборачивается на шуршание ткани и похрустывание набивки матраса. Какаши успел повернуться на спину, а одеяло сползло до... До... Ирука проморгался, лишь бы не слишком таращится на полностью открывшийся живот, часть бедра, складку между ним и пахом, светлые волоски и самую малость намёк на корень мужского достоинства, всё ещё прикрытого одеялом. Да он что, издевается? Один взгляд выше, на лицо, подтверждает подозрения. — Хатаке, что это значит? — строгий учительский тон приправлен возмущением. И Какаши, наконец открыв один глаз, откровенно любуется Ирукой. Именно таким, уперевшим руки в бока, чуть наклонившимся вперёд, с чётко выделяющимся шрамом поперёк лица и пылающим праведным возмущением. И с чертовски привлекательной фигурой. — Ма-а-а...— привычно лениво тянет Какаши. — Я так устал, а у тебя такая удобная постель, что устоять было невозможно. Хочешь проверить? — Упал, ударился головой о подушку и потерял сознание? — язвит Ирука, оценивающе окидывая предложенное к проверке место взглядом и решительно скидывает штаны. — Двигайся, проверять будем. — Что проверять? — уточняет Какаши, не пряча улыбку и отодвигаясь так, что одеяло сползает полностью. — Травмоопасность и удобство постели и степень твоей усталости, — огрызается Ирука, без предупреждения падая рядом. Обошлось без травм, и следующие несколько минут они проверяют удобство узкой для двоих постели. И усталость никак не мешает Копирующему распускать руки, трогая Ируку так, что тот начинает извиваться, пытаясь прикрыться от вездесущих пальцев и ладоней, которые гладят, щекочут, пощипывают, массируют и теребят в самых чувствительных местах. Но одеяло бесследно исчезает. Впрочем, в долгу Ирука оставаться не намерен. И Какаши быстро обнаруживает, что пальцы у чунина не менее ловкие, а ещё он прекрасно умеет работать языком не только когда устраивает разнос или ведёт уроки, но и буквально, по чужому телу. А также губами и зубами. — Кусаться не договаривались, — в шутку просит пощады Какаши. — Что угодно, только не кусайся. — Возьмёшь у меня? — спрашивает Ирука, совсем потеряв голову от их игры. И, ошалев, смотрит, как Какаши, не говоря ни слова, скользит вниз, к животу. От неожиданного испуга, кажется, даже стояк решил пропасть. Какаши никогда так не делал, а Ирука никогда не то что не требовал, не просил этого. — Куда? — бормочет Какаши в промежутках между поцелуями дорожкой вниз по животу. — Так не договаривались. И захватывает губами чуть сморщившуюся кожицу. Натягивает, отпускает, повторяет вновь. Поглаживает языком и вдруг забирает в рот головку и всё целиком. Так, что у Ируки мутится в голове, возбуждение накатывает вновь. Какаши что-то невнятно мычит. Сложно мычать внятно, когда то, что во рту, становится толще и твёрже. Да и не собирается он прекращать своё занятие ради разговоров. Только крепче прижимает рукой Ируку к постели, не позволяя толкнуться навстречу. И тот вынужден довольствоваться лишь тем, что будет делать и делает Какаши, да зрелищем двигающейся вверх-вниз копны серебристых волос, которые при движении вниз щекочут кожу. Впрочем, даже смотреть особо не получается, второй рукой Какаши продолжает творить с ним что-то невообразимое там, куда достаёт. Ируке кажется, что вот ещё одно движение и он кончит, как вдруг всё прекращается. Его не держат, больше ничто не ласкает его. Ирука открывает глаза, и Какаши, налюбовавшись обескураженным видом, спрашивает: — Возьмёшь меня? У Ируки определённо день потрясений. И Какаши продолжает любоваться сперва непониманием, потом недоверчивым удивлением и почти детским восторгом. Дождавшись кивка, он даже не спрашивает, есть ли у Ируки в этом опыт. Он просто как всегда сделает всё по-своему. И делает, так быстро, что Ирука не успевает даже осознать ни наличие откуда-то взявшейся резинки и смазки, ни их применение. Только как Какаши оказывается верхом на нём и медленно опускается. Ирука вновь почти успевает испугаться. Они же ничего не делали, Какаши наверняка не готов. Но тот с лёгкостью читает все его мысли по лицу и хитро подмигивает. Не говорить же наивному Ируке, что он всё это спланировал и не терял времени даром перед самым его приходом. Всё-таки поспешил, наверно стоило дать Ируке, или себе возможность лучше подготовиться. Но зато как хорошо чувствуется, стоит только дать себе остановиться, привыкнуть. Раскрасневшийся, смотрящий на него как на чудо Ирука, у которого в тёмных глазах такое желание. Всё тело говорит о нетерпении. И когда он начинает пока ещё плавно, привыкая подниматься и опускаться, на всякий случай вновь фиксируя, не позволяя Ируке слишком резко двинуться, оно прорывается. В напряжённых мышцах, волнами изгибающемся теле, попытках податься навстречу. Они быстро подстраиваются друг под друга, находят нужное положение и темп. И некоторое время в комнате лишь слитное шумное дыхание и сдавленные стоны сквозь зубы. Ирука не выдерживает первым. Ещё бы он выдержал. Какаши не для того старался. А вот самому приходится приложить немного дополнительных усилий, с посторонней помощью, конечно. Разве можно отказаться от помощи таких умелых ловких пальцев? Они валяются рядом, почти без сил. Не надо тратить чакру на быстрое восстановление после такого. Это, вот так лежать рядом, приходя в себя, тоже удовольствие. — Ты же устал, как не знаю кто, — наконец говорит Ирука. — Зачем так с собой? — Хотел устать по-настоящему. Полностью, — отвечает Какаши. В словах лишь часть правды. Но остальное Ирука и так понимает без слов. Он прочёл это ещё тогда, в этом предложении, в открытости, во взгляде, голосе и языке тела. — Зачем ты всё это придумываешь? — Ирука каждый раз хотел задать этот вопрос, но каждый раз до этого забывал. — Ма-а-а... Почему сразу придумываю. Я не придумывал, — притворно возмущается Какаши. Глаз искрится смехом, губы улыбаются. И Ирука любуется им. — Почти никогда. Особенно важное. — Предположим... Нет, ладно, верю, — поправляется Ирука. Какаши наверняка не стал бы так нахально врать. Что-то выдумки, что-то абсолютно точно нет, просто оно само так получалось у них. — Но зачем? — Романтика, — просто отвечает Какаши. — Обязательно должна быть романтика. Иначе всё станет такой же рутиной, и мы устанем. Я не хочу устать от тебя. И Ирука понимает. Ему тоже и так хватает рутины. А разгадать, когда Какаши лукавит, а когда нет, не его уровень. Значит каждый раз, каждая встреча по очередному поводу так и будет непредсказуемой.