Тень изваяния

— Аммэ! — произносит Курво, открывая дверь. Это слово срывается с его губ почти неосознанно, на пределе слышимости. Вокруг полутемно. Убранство просторной родительской спальни тонет в опустившейся на Арду мягкой полутьме. Воздух часа Тельпериона кажется густым, тягучим, сладковатым, словно патока или мед, оставленный на ночном холоде. Звезды Варды остались снаружи, за плотными занавесями, скрывающими широкие окна большого дома, напоминающего крепость. Бело-голубое пламя светильников горит неслышно, чтобы не тревожить обитателей крепостных стен в часы отдыха. «Мама» — это было первое слово, которое он выучил. Первая любовь. Самая красивая, нежная, родная, теплая и желанная его детскому сердцу. Аммэ. Первая боль от неожиданного падения или ссадины, первое, казавшееся непреодолимым препятствие на пути исследования огромного мира — и мгновенно первая мысль о ней. О маме, которая, улыбаясь, смотрит на него, протягивает руки, готовая прижать к себе, целовать, защищать, успокаивать, шептать самые ласковые слова: «Атаринкэ, мой малыш, мой будущий великий искусник, курулапсэ наренья…» Материнский голос утешает и дарит ощущение покоя, словно оглаживает слух, а вместе с ним — голову, виски, веки, щеки и даже гордый подбородок. Курво знает: он не только отцовский, но и материнский любимец. Малыш Атаринкэ. Маленький отец. Причина этой особенной привязанности открывается ему не сразу. Но проходит немного времени, и он понимает: амил любит его, видя в нём сходство с отцом… Это и льстит, и расстраивает. Ведь Курво не отец. Он лишь похож на Феанаро, но он — другой. Однако мать словно не желает замечать различий. — Ты вечно весь покрыт копотью, весь в ссадинах, — она вскользь оглядывает Курво и качает головой, когда тот замирает на пороге спальни. — Твой отец был точно таким же в юности. Нэрданель устало откидывается в широком кресле после целого дня работы в мастерской, среди заготовок скульптурных портретов и незаконченных статуй. Её руки, сильные и ловкие в обращении с глиной, камнем и металлом, расслабленно лежат на резных подлокотниках. Лицо в полумраке кажется выточенным из слоновой кости. Это безупречная кожа отражает холодный свет светильников. — И ты любила его тогда? — сдавленным глубоким голосом, опуская ресницы, спрашивает Курво, стараясь не глядеть на мать. Сердце Атаринкэ учащает биение помимо его воли при взгляде на нее. Роскошь этой женщины поражает. Всегда поражала. Его первая, самая прекрасная, теплая, заботливая и нежная любовь. Теперь она, полуприкрыв ярко-зеленые глаза, лежит в кресле, раскинув руки и запрокинув украшенную медной короной из кос голову, выгнув крепкую белую шею. Она кажется сейчас такой беззащитной, такой открытой, такой прекрасной… — Тогда я любила его больше всего, — словно в полузабытьи отзывается Махтаниэль, и Курво чувствует, как мурашки волной прокатываются по его коже. «А меня ты любишь? Любишь сейчас, потому что я — его подобие?» — хочет спросить он, но слова так и остаются комом, застрявшим в горле. Эру милосердный! Он жаждет её любви! Ужас от этой мысли пронзает сознание и парализует. Курво замирает, забывая дышать, словно каменный. Он стоит в дверях материнской спальни, как одна из её виртуозно вырезанных из белого мрамора статуй. Время, кажется, замирает вместе с ним. Тишина накрывает комнату и весь дом, словно полупрозрачная темная вуаль Ниэнны. Воздух дрожит в сладковато-текучем мареве от света, источаемого стоящими на столе и у кровати светильниками. — Что же ты? — мать вдруг приподнимает голову и делает особенно глубокий вдох, отчего грудь её вздымается, вырез рубашки расходится сильнее, обнажая розовато-белую кожу. — Где Тьелко? У вас что-то случилось? Она начинает привычно тревожиться о них и, кажется, не понимает, почему Атаринкэ пришел и стоит здесь, в сумеречный час, не решаясь уйти, почти ничего не говоря и завороженно глядя на неё, отдыхающую после долгого дня. Мать, несомненно, любит его. Любит, как и всех остальных, как одного из семерых своих детей. А Курво… он даже самому себе не может признаться… Ведь если он это сделает, то рискует тут же умереть от пробирающей до костей неуемной дрожи почти животного ужаса. Он тоже любит её, но не как братья. Те самозабвенно обожают Нэрданель, как свою мать. А он, Атаринкэ, унаследовавший всё от Феанаро, — он любит её как отец… Это звучит, как приговор. Курво все прекрасно знает, он понимает, что просто не может любить её так. Не может ревновать амил к отцу и братьям и мучиться от собственных постыдных чувств и мыслей. Это делает его метания ещё мучительнее. Тем временем Нэрданель медленно приподнимает ослабевшую руку. Едва заметный жест, призывающий его приблизиться. Атаринкэ, будто только того и ждавший, стремительно бросается к ней — но не в объятия, нет, он не посмел бы, он падает к материнским ногам. Гордый Курво, никогда ни перед кем не склонявший красивой головы, падает на колени, сгибается, почти сжимается в комок, прижимаясь к ее ступням, и это падение ему больней и тяжелей любого поражения в схватке с отцом или братьями, любой неудачи в его кузнечных опытах с металлом, любой обиды от сторонников Нолмэ. Курво не решается смотреть ей в глаза. Больше всего он боится, что мать прочтёт в них сокровенное и пугающее пламя. Подобно тому, как Феанаро, опускаясь на колени перед Нэрданелью, молил о снисхождении сладкой близости, Куруфинвэ младший тоже падает ниц, но опасается поднять взгляд, обращенный к ней с этой мольбой. Вместо этого он крепко зажмуривается, прячет лицо, не в силах совладать с собой. Щеки горят. Дрожь не утихает. Ужас, стыд, вина, страсть, страх быть раскрытым ею — всё смешивается в ощущениях Курво и в его душе, в безумный вихрь, грозящий свести его с ума, навсегда лишив рассудка. — Атаринкэ, — голос Нэрданели разрывает тишину. В нем слышится не гнев, не испуганное отвращение, но странная усталость. — Посмотри на меня. Он хотел бы, но не может. Что-то внутри не позволяет двинуться. Тогда её теплые, пахнущие мраморной пылью пальцы ложатся ему на макушку. Курво вздрагивает, как от удара. Нэрданель медленно, но уверенно ведёт рукой вниз, к его виску, к щеке, затем к подбородку, заставляя поднять лицо. — Я ваяю его портреты много лет, — тихо говорит она, и голос её едва заметно дрожит. — Когда ты пришёл, я поняла: ты вырос и стал слишком похож на него. И сейчас я уже не знаю, где заканчивается мрамор и начинается живая плоть… Где заканчивается он и начинаешься ты. Курво распахивает глаза. Его зрачки расширяются от ужаса и безумной надежды: на что — он и сам не знает. — Я не… — выдыхает он, мотая головой, глядя на мать. — Я не хочу быть им. Я хочу… — Я знаю, чего ты хочешь, — перебивает амил, сверкнув глазами, и её голос становится твёрже, словно она вновь взялась за резец. — Ты хочешь того же, чего всегда хотел он. Ты хочешь, чтобы я смотрела на тебя и видела только тебя. Ты не понимаешь, что сам не позволяешь мне видеть никого, кроме его тени. Мать отпускает подбородок Курво, и теплые пальцы бессильно падают на подлокотник кресла. — Иди, — говорит она, запрокидывая голову, снова откидываясь в кресле, более не глядя на него. — Иди и подумай, если бы ты не был так похож на него, кем бы ты хотел быть для меня? Курво сглатывает ком в горле и медленно поднимается. Ноги не слушаются. Он порывается ответить ей, хочет что-то сказать, но горло словно сдавлено невидимой удавкой. Атаринкэ делает шаг назад, потом другой, затем разворачивается и покидает родительскую спальню, опустив голову, сутулясь, напрягая широкие плечи, пряча в загрубевших ладонях побледневшее лицо. Дверь закрывается за ним с едва слышным жалобным скрипом. Снова воцаряется завораживающая тишина серебряных сумерек Тельпериона. Нэрданель глубоко вдыхает сладковатый тягучий воздух. Она снова одна. Как обычно, она ожидает возвращения из очередной поездки в Северную Крепость Пламенного Духа, чутко вслушиваясь в тишину и глядя на закрытую дверь спальни. Словно только что бывший здесь Атаринкэ был мороком или видением, насланным ей повелителем сновидений, обманчиво нежным, но коварным Ирмо. Ей хочется взять один из светильников, выйти из комнаты, спуститься по ступеням, пройти через дышащий прохладой сумерек сад, чтобы вновь очутиться в мастерской. Там её встретит, бесстрастно глядя в глаза пустыми глазницами, мраморный портрет Феанаро. Ведь это он? В этот миг сомнение впервые посещает её. Мудрая Нэрданель мысленно спрашивает себя, кого же она увековечила в мраморе…