Между аккордами

Прошло полгода. Маша, склонившись над гитарой, нервно перебирала струны. Пальцы скользили по грифу, но каждое движение давалось с усилием, словно она играла не на гитаре, а на собственных нервах. В голове — путаница, не дающая сосредоточиться. Завтра — выступление, и эта репетиция — последний шанс отработать песню до идеала. Глубокая, необъяснимая тревога отвлекала её. Она хотела, чтобы всё было идеально. Перфекционизм, заведённый как маховик, гнал её вперёд, не давая расслабиться. Внутреннее напряжение нарастало, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Рядом стоял Мирон. Его присутствие угнетало Машу. Он смотрел на неё с кажущимся безразличием, но в его взгляде таилось что-то неладное. Что-то в его поведении, в его молчании беспокоило Машу. Его кажущееся равнодушие создавало жуткое ощущение, словно он знал что-то, что скрывал от всех остальных. Это чувство было туманным, но тем не менее, оно упорно сидело в подсознании, не давая Маше покоя. Они работали вместе, но их общение было формальным, поверхностным. Маша избегала любых разговоров с Мироном, но каждый его взгляд заставлял сердце биться чаще. Каждый аккорд казался искажённым, неточным, ускользающим, как песок сквозь пальцы. Её сердце учащённо билось, когда взгляд одногруппника задерживался на ней. Это чувство, которое возникало снова и снова, было не просто лёгкой тревогой или мимолётным беспокойством. Оно было намного глубже и темнее, словно тень, которую девушка упорно пыталась игнорировать. — Маш, ты вообще слышишь, что играешь? — неожиданно оборвал её Андрей Анатольевич, резко встав из-за стола. Его голос звучал холодно, почти раздражённо. — Мы уже час топчемся на месте. Завтра запись, а у нас даже вступить нормально не получается. Маша вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей. Её пальцы замерли на струнах, а в груди всё сжалось от его тона. — Я… я не знаю, — тихо пробормотала она, избегая его взгляда. — Просто сегодня что-то не идёт. — «Не идёт»? — Андрей Анатольевич усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Маш, это не ответ. Мы учили этот кусок сто раз. На прошлой репетиции всё было нормально. Что сейчас-то случилось? Маша почувствовала, как её щёки заливает краска. Она хотела сказать о том, что она сильно переживает перед предстоящим конкурсом, о том, что она просто устала, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь опустила голову, сжав пальцы на грифе. — Извините…, — наконец выдохнула она. — Просто… не могу сосредоточиться. Андрей Анатольевич вздохнул, откинувшись на спинку стула. В его глазах было что-то странное — не то беспокойство, не то… раздражение? — Ладно, — наконец сказал он, смягчив тон. — Давайте попробуем ещё раз. Только, на этот раз, Маша, пожалуйста, сосредоточься. Мы не можем позволить себе провалить этот конкурс. Маша кивнула, стараясь подавить ком в горле. Она знала, что Андрей Анатольевич прав. Завтра всё должно быть идеально. Но чем больше она думала об этом, тем сильнее волнение захватывало её разум. — Хорошо, — тихо сказала она, снова беря гитару. — Давайте начнём с начала. Андрей Анатольевич подключил минусовку, и они начали играть. Первые аккорды звучали ровно, но уже через несколько тактов Маша снова сбилась. Её пальцы дрожали, а в голове крутились одни и те же мысли: «Почему у меня ничего не получается? Почему я не могу просто сыграть, как надо? Я всех подведу…» — Стоп! — Андрей Анатольевич прервал игру ребят, швырнув очки на стол — Маш, ну что за дела? Это же элементарно! Ты что, до двух считать не умеешь? Маша почувствовала, как её глаза наполняются слезами. Она быстро опустила голову, чтобы никто этого не заметил, но было уже поздно. — Извините, — прошептала она, сжимая гриф гитары так, что пальцы побелели. — Я… я просто очень переживаю перед завтрашним конкурсом. Андрей Анатольевич вздохнул, проводя рукой по волосам. Его раздражение сменилось на что-то похожее на беспокойство. — Маш, слушай, — начал он, смягчив голос. — Я понимаю, что ты нервничаешь. Но завтра уже запись. Мы не можем позволить себе провалить этот конкурс. Ты же сама знаешь, как важно для нас выступить хорошо. Маша знала, что он прав. Но чем больше она думала о завтрашнем дне, тем сильнее становилось её волнение. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Обещаю, завтра всё будет лучше. — Ладно, — наконец сказал Андрей Анатольевич. — Давайте ещё раз. Только, пожалуйста, сосредоточьтесь. Три, четыре, р… — Маш, опять! — раздражённо воскликнул он. — Так, всё, на сегодня заканчиваем. Завтра приходим к 16:00, подготовленными, – при этих словах Андрей Анатольевич с укором посмотрел на Машу. Его взгляд был полон недоумения и… разочарования? … Маша молча убрала гитару в чехол, стараясь не смотреть ни на Андрея Анатольевича, ни на Мирона, который всё это время стоял в углу, наблюдая за происходящим с каменным выражением лица. Её руки дрожали, а на груди ощущалась невыносимая тяжесть, словно кто-то положил туда камень. Она чувствовала себя полной неудачницей. «Как я могла всё испортить? — думала она, сжимая ремень гитарного чехла. — Завтра конкурс, а я даже не могу вступить вовремя. Я всех подведу…» Маша вышла из класса, не сказав ни слова. Она медленно шла по коридору музыкальной школы, который сейчас казался ей бесконечно длинным и пустынным. Стены, которые раньше были наполнены звуками музыки и смеха, теперь давили на неё своей зловещей тишиной. Маша шла, опустив голову, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она сжала зубы, стараясь сдержать свои эмоции... «Нет, я не заплачу. Я не имею права. Это всё моя вина, и я должна справиться сама». Но чем больше Маша думала об этом, тем сильнее становилось чувство безысходности и отчаяния. Она вспоминала, как просто всё было раньше. Как они с Кирой репетировали вместе, смеялись, делились своими мыслями друг с другом. Но теперь всё изменилось… «Почему всё так сложно? Почему я не могу просто играть в удовольствие, как раньше?» Маша медленно дошла до раздевалки, её шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Она приставила гитару к стене, а затем, словно окончательно утратив все свои силы, присела на скамейку. Голова бессильно опустилась вниз, волосы упали на лицо, скрывая его уставшее выражение. Просидев так несколько секунд, Маша достала телефон и слегка трясущимися от усталости и волнения руками набрала уже до боли знакомый ей номер. Каждый гудок в трубке казался бесконечно долгим, словно время замедлилось, превратившись в запутанный клубок застывших навеки секунд, а её сердце билось так сильно, что казалось, будто оно сейчас выскочит из груди. «Мама, ну, пожалуйста, возьми трубку… Забери меня отсюда. Я не справлюсь без тебя… Мама…» — Алло, мам, — начала она, как только услышала голос на другом конце. — Можешь меня забрать из музыкалки? Уже поздно, и я… — Маш, — перебила её мама; её голос звучал устало, но твёрдо. — У меня сейчас важная сделка с крупной кампанией. Это не просто очередной договор с каким-то рядовым клиентом — это контракт, который может изменить всё для нашей фирмы. Нужно подготовить презентацию, согласовать все детали с юристами, и если я сейчас уйду, всё пойдёт насмарку. Буду поздно, скорее всего приду уже за полночь. А ты уже взрослая, дойдёшь сама. До дома идти всего 15 минут. Маша почувствовала, как её сердце сжалось. Она хотела сказать, что ей действительно страшно, что ей трудно одной, что каждый шаг по тёмной улице будет для неё чудовищной пыткой... Но слова застряли в горле. Она знала, что мама не поймёт. Мама всегда была занята работой, всегда ставила её выше всего остального… даже порой... выше собственной семьи. — Мам, я… — начала она снова, но мама опять не дала ей закончить: — Маш, ты же знаешь, как это важно для меня. …для нас. Если мы заключим этот контракт, то это будет огромным шагом вперёд для всей кампании. Ты же понимаешь, да? Маша закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. Она знала, что спорить бесполезно. — Хорошо, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я дойду сама. — Ну вот и прекрасно, — сказала мама, и в её голосе появились нотки облегчения. — Всё, мне пора. Еда на плите, не скучай. — Хорошо, — повторила Маша, уже почти шёпотом. Она положила трубку и ещё несколько минут сидела в раздевалке, смотря на своё отражение в зеркале. Её лицо было бледным, глаза — уставшими. Маша глубоко вздохнула, взяла гитару и вышла во двор. … Улица была тёмной и пустынной. Фонари, которые должны были освещать дорогу, либо не горели, либо мигали, создавая жутковатую атмосферу. Маша остановилась на пороге школы, чувствуя, как холодный ветер обдувает её лицо. Она сделала глубокий вздох, пытаясь успокоить себя, но страх не отпускал. В этот момент за её спиной раздались шаги. Девушка обернулась и увидела Мирона. Он вышел из школы, его движения были спокойными и размеренными, словно он не замечал ничего вокруг, но тем не менее, его присутствие всегда вызывало у Маши странное чувство — смесь страха и чего-то необъяснимого, что она не могла ни назвать, ни понять. Маша ещё сильнее сжала ремень гитарного чехла так, что пальцы побелели, и быстро зашагала в сторону дома, стараясь не оборачиваться. Дорога домой казалась бесконечной. Каждый шорох, каждый звук — будь то шелест листьев под ногами или далёкий гул проезжающей машины — заставлял её оборачиваться. Маше постоянно мерещилось, что за ней кто-то идёт, что чьи-то шаги звучат всё ближе и ближе. Она то и дело ускоряла шаг, сердце бешено колотилось в груди, а дыхание уже давно сбилось. Но каждый раз, обернувшись, девушка видела только пустую улицу, освещённую тусклым светом мигающих фонарей. Тени от деревьев казались ей чужими, почти зловещими, а тишина вокруг была настолько тяжёлой и давящей, что она слышала, как кровь стучит у неё в висках. Вдруг из кустов у обочины выскочила кошка. Её резкий прыжок и громкое мяуканье заставили Машу вздрогнуть так, что она чуть не выронила гитару. Сердце на мгновение остановилось, а затем заколотилось ещё сильнее. Кошка, словно почувствовав её страх, метнулась в сторону, исчезнув в темноте. Маша замерла на месте, пытаясь прийти в себя. Ей казалось, что каждый нерв в её теле напряжён до предела. Она попыталась снова сосредоточиться на дороге, но страх не отпускал её, словно невидимая рука сжимавшая её за плечо. Каждый шаг давался с трудом, а в голове крутилась только одна мысль: «Быстрее, быстрее… Ещё немного, и я дома.» Наконец, она добралась до дома. Квартира была пустой, как и всегда в это время. Мама ещё не вернулась с работы, и тишина, которая встретила Машу на пороге, казалась ещё более гнетущей, чем темнота на улице. Девушка быстро закрыла дверь на все замки, дождавшись пока каждый из них щёлкнет, словно отгораживая её от внешнего мира. Прислонившись к двери, Маша почувствовала, как напряжение немного ослабло, но внутри всё ещё бушевала буря эмоций. Девушка зашла в комнату, поставила гитару в угол и осмотрелась. Её взгляд медленно скользнул по знакомым стенам, углам, полкам. Все было таким привычным, но сейчас это вызывало лишь уныние и тоску. Пыль на подоконнике, скомканная одежда на стуле, постеры, которые когда-то вдохновляли её на творчество, теперь казались просто яркими пятнами. Ничего хорошего. Ничего, что могло бы отвлечь. Маша вздохнула и опустилась на кровать, чувствуя, как усталость накрывает ее с головой. Тишина в квартире была давящей, словно стены сжимались вокруг, оставляя её наедине с мыслями. Девушка смотрела на гитару, и в её голове крутились одни и те же вопросы: «Почему я такая слабая? Почему я не могу справиться с этим? Почему?!.» Маша закрыла глаза, чувствуя, как слезинка упала на мягкое одеяло. Она не хотела плакать, не хотела показывать свою слабость даже самой себе, но сдержаться не могла. Девушка сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но горячие и горькие слёзы всё ещё текли по её щекам. — Всё будет хорошо, — прошептала она себе, но в её голосе не было ни капли уверенности. Эти слова звучали пусто, как будто она сама в них не верила. — Всё будет хорошо. Но в этот момент Маша почувствовала, как внутри неё что-то сломалось. Стена, которую она так долго строила, чтобы скрыть свои чувства, рухнула. Истерика, которую она подавляла неделями, наконец вырвалась наружу. Маша плакала, сжимая подушку так, что дышать уже было нечем. В груди неприятно кололо, словно её сердце разрывалось на части. Она чувствовала себя одинокой, брошенной, сломленной. Никого не был рядом, чтобы обнять её, чтобы просто сказать, что всё будет хорошо. Она оставалась одна со своей болью, и это было невыносимо.