сейчас или никогда

Они дружили с первого класса. Это было настолько давно, что Денис уже не помнил момента, когда Ильи не было в его жизни. Тот факт, что они учились в одном классе, сидели за соседними партами, а после школы шли по одному маршруту, казался таким естественным, будто по другому сложиться и не могло. Коломиец был тем, про кого учителя говорили: «мальчик способный, но ленивый». Высокий, со светлыми волосами, которые вечно падали на глаза, за которые его часто отчитывали учителя, мол мешают, голубые глаза только придавали внешности детской невинности. Он носил круглые очки, за что в младших классах его дразнили «ботаником», а сейчас они вполне считались стильными. Коряков был его полной противоположностью. Ниже сантиметров на пятнадцать, с вечно взлохмаченными темными волосами, которые постоянно он то и дело сдувал со лба или откидывал резким движением головы. Зеленые глаза смотрели на мир с вызовом и какой-то скрытой теплотой, которую мало кто умел разглядеть за показной грубостью. Лицо было сплошь усыпано родинками, что делало его похожим на карту звездного неба, которую хотелось разглядывать. К семнадцати годам руки Ильи полностью покрылись татуировками: различными рисунками, узорами и даже цитатами, которые он отказывался переводить, отделываясь фразой «сам иди погугли, если так интересно». Коряков был «плохим парнем» в школе, Коломиец же на его фоне казался ангелом и паинькой, возможно поэтому их дуэт всегда казался окружающим странноватым. Но никто не понимал главного: Денис был единственным, кто видел Илью настоящего. Не того, кто вечно творит глупости на переменах и кто срывал уроки не один раз, а того, кто мог принести бездомного котенка домой, пряча его от родителей, кто часами слушал рассуждения Коломийца о том, чего сам вообще не понимал, просто потому что для друга это очень важно, и кто никогда, ни разу за одиннадцать лет, не сделал ему больно ни словом, ни делом. Проблема пришла оттуда, откуда Денис не ждал. Примерно полгода назад — а возможно и чуть раньше, но парень боялся называть точную дату — он поймал себя на том, что слишком внимательно следит за каждым движением Ильи. То, как тот поправляет челку татуированной рукой, как забавно хмурит брови, когда не может решить задачу по физике, как искренне улыбается и уголки губ стремятся вниз, а не вверх, как у большинства людей. Сперва Коломиец списал это на переходный возраст. Гормоны, всё такое. Но чувство не проходило, а росло, и в какой-то момент Денис осознал, что думает об Илье каждую свободную минуту. Мысли приходили сами: перед сном, когда он лежал в темноте, глядя в потолок, на уроках, когда поглядывал на друга боковыми зрением и когда скучал в одиночестве на перемене, потому что друг опять прогуливал. В любой удобный и неудобный момент голова сама прокручивала сценарии, в которых он случайно касался его руки в столовой, или они задерживались вдвоем в классе, или гуляя вместе после школы шли слишком близко. Но сказать было страшно. Потому что Коломиец понятия не имел, что творится в голове у Ильи. Их дружба была такой прочной, такой выверенной за эти годы, что любое неосторожное слово могло разбить её вдребезги. В голове тут же рисовались не привычные хорошие сценарии, а тот, в котором Коряков, услышав правду о чужих чувствах, кривит губы в усмешке, называя друга ненормальным, начинает избегать и идеальная дружба быстро рушится. Рушится из-за Дениса. Он носил это чувство в себе, как заряженную гранату, выдернув чеку, но знал, что рано или поздно она взорвется. И этот день настал.

***

Осень выдалась холодной, ни намёка на солнце, только бесконечная однородная муть, которая давила с утра до вечера. Мелкий дождь то начинался, то прекращался, будто не мог решиться, и от этого становилось только тоскливее. Асфальт блестел, в лужах отражались голые ветки деревьев и редкие фонари, которые зажигались всё раньше с каждым днём. Листья уже давно облетели, прилипли к тротуарам мокрыми коричневыми пятнами, и каждый шаг по ним отдавался противным чавкающим звуком. Люди на улицах шли быстро, пряча лица в воротники, а руки в карманы, стараясь скорее добраться до тепла. Дворы казались пустыми и неуютными, детские площадки стояли будто заброшенные, скамейки вдоль аллей никому не были нужны. Город замер, закутавшись в серую дымку, и казалось, что единственное, что может согреть в такой вечер, — это идти рядом с кем-то, кто не молчит, говорит, смеётся, трогает за рукав, заставляет забыть про холод. Последний урок закончился в три, но парни вышли из школы только ближе к четырем. Задержались в кабинете биологии, помогая учительнице развесить какие-то таблицы — Илья вызвался сам, хотя обычно подобная активность была ему несвойственна, а Денис, конечно, остался с ним. Потом они бродили по коридорам, обсуждая дурацкий фильм, который смотрели прошлым вечером у Коломийца дома и едва не уснули в обнимку со скуки. Потом вышли на улицу и просто пошли. Коломиец любил эти их бесцельные прогулки, когда можно идти медленно, не думая о времени, слушать голос рядом и краем глаза наблюдать, как ветер треплет темную челку, а татуированные пальцы то и дело поправляют ее. Они уже дважды обошли район, обсуждая очередную выходку классной руководительницы. Коряков громко возмущался, активно жестикулируя и без стеснения выражаясь. Денис вдруг осознал, что вот уже минут десять не слышит ни слова из того, что говорит друг. Голос доносился до него будто сквозь толщу воды — звуки были, но смысл терялся где-то по пути. В голове шумело, а сердце бешенно стучало, отдаваясь пульсом в висках. Мысль, которую он так старательно избегал последние полгода, вдруг начала рваться наружу. Скажи ему. Сейчас или никогда. Он украдкой глянул на Илью. Тот шагал рядом, засунув руки в карманы. Из-за разницы в росте Денису приходилось смотреть чуть вниз. Его взгляд скользнул по профилю — нос с горбинкой, тонкие губы, родинка на скуле, отличимая от остальных. — ...а потом этот еблан из параллельного вообще лыбу давит, как будто мы друзья, — продолжал Коряков, не замечая состояния собеседника. — Я ему сказал, чтоб... — Илья, — голос Дениса прозвучал тише, чем планировалось. — ...шёл он, короче, ну ты понял. Коломиец не понял. Вообще ничего. Он шёл будто на автопилоте, ноги сами несли его по знакомому маршруту, а всё тело будто окаменело. Илья вдруг резко остановился. Денис прошел ещё два шага, прежде чем это осознал, и тоже замер, обернувшись. — Ты че? — Коряков стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел, прищурившись. — Ты меня вообще слушаешь? — А? Да, конечно. — Врешь, — отрезал Илья. — Ты уже полчаса как в отключке. Я про Ваню рассказываю, а ты молчишь. Ты никогда так не делаешь, даже ниразу не сказал, что он еблан. Коломиец промолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Илья подошел ближе. Он всегда так делал, когда хотел докопаться до правды — сокращал дистанцию, заставляя Дениса смотреть на него сверху вниз, но при этом все равно чувствовать себя самым маленьким и беззащитным человеком. — Что случилось? — уже тише, но так же настойчиво спросил друг. — Ты какой-то странный. — Всё нормально. — Денис, я же вижу, — продолжал наступать он, делая ещё шаг. — Я тебя слишком хорошо знаю. Коломиец глянул по сторонам. Странно, но он даже не заметил, как дошли до его дома. Его подъезд, серое панельное здание, в котором он жил всю жизнь, сейчас казалось ему спасением. — Ничего не случилось, — выдавил он, отводя глаза и раздумывая над тем, как бы сбежать без вопросов. Но Илья не собирался отступать. Его пальцы крепко сжались на рукаве куртки Дениса, не оставляя и шанса сбежать. — Не верю, — выдохнул он прямо в лицо. — Мы с тобой почти всю жизнь дружим. Я каждую твою херню насквозь вижу. Если ты сейчас не скажешь, я реально начну думать, что у тебя опухоль мозга или ты в секту записался. Или, — он запнулся на секунду, — или это из-за меня? Последние слова прозвучали тише. Денис резко поднял глаза. Коряков смотрел на него в упор. Он тоже выглядел напряженным — даже слишком напряженным для человека, который просто допрашивает друга о плохом настроении. На его лице застыло странное выражение, которое Денис не мог расшифровать. Сейчас или никогда. Мысль ударила током, пробивая стену, которую он строил полгода. Сердце забилось еще быстрее, а в ушах зашумело. Денис почувствовал, как лицо заливается краской, как предательски горит шея, как становятся ватными колени. Он открыл рот, но слова не шли. — Илья, — прохрипел он. — Отстань. Пожалуйста. Просто... неважно. — Не отстану. Это моя проблема тоже, раз мы друзья. Говори. — Ты меня бесишь! — вырвалось из него прежде, чем он успел остановиться. Слова полетели сами. — Ты постоянно лезешь, ты везде! Я думать о тебе перестать не могу уже полгода! Ты в голове застрял, понимаешь?! Я просыпаюсь и думаю о тебе, я засыпаю и думаю о тебе, я на уроках сижу и смотрю на тебя, как идиот! И я не знаю, что мне с этим делать, потому что ты мой друг, лучший друг, а я... Он запнулся, задыхаясь. — А я в тебя... — выдохнул он уже почти шепотом. — В общем, ты мне нравишься. Давно. И я не знаю, что теперь делать. Повисла тишина. Денис не поднимал взгляд на Илью. Он смотрел куда-то в сторону, на мусорный бак, на грязную дорогу, на трещину в асфальте — куда угодно, только не в эти зеленые глаза. Он чувствовал, как слезы подступают к глазам от страха. Всё. Он сейчас засмеется. Или уйдет. Или скажет, что Коломиец больной. — Денис. Голос Ильи прозвучал странно: хрипло, сдавленно, так, будто ему тоже перекрыли кислород. Коломиец не ответил. Он хотел сбежать. Убежать домой, захлопнуть дверь, залезть под одеяло и никогда оттуда не вылезать. Он дернулся, пытаясь обойти друга, но сильные пальцы, что все ещё держали рукав, сжались сильнее. — Стой. — Отпусти, — голос Дениса стих до шепота. — Пожалуйста, забудь. Я еблан, я просто ляпнул, не обращай внимания... — Денис, посмотри на меня. — Илья двинулся ближе. — Посмотри. Парень поднял глаза — Коряков смотрел на него отчаянным, потерянным взглядом, его губы дрожали. — Ты... — Илья сглотнул, опуская взгляд куда-то в район кадыка, потому что сейчас просто не мог выдержать прямого зрительного контакта. — Думаешь про меня? В смысле... я тоже. Денис, кажется, перестал дышать. — Что — тоже? — прошептал он. — Тоже бесишь, — выдохнул он, наконец поднимая глаза. — Так же. Я тоже не могу перестать думать. Уже давно, не полгода, а...не важно. Я думал, это у меня одного крыша едет. Думал, я больной на всю голову, потому что...ну, мы же друзья, и это странно. Он замолчал, его пальцы, сжимавшие рукав чужой одежды, дрожали. — Ты серьезно? — Денис не узнавал свой голос. Он звучал так по-детски, с ноткой недоверия. — Не шутишь? — Я половину татух тебе посвятил, дурак, — Коряков нервно улыбнулся, кивнув на свои татуировки. — Думаешь, я просто так это сделал? — Он вдруг запнулся, заговорил быстрее, сбивчиво. — Ты знаешь, как это было? Сидеть рядом с тобой каждый день и делать вид, что я не хочу... что мне не хочется просто взять и... Он не договорил, будто слова кончились. Снова повисла пауза, но теперь было не так страшно. Коломиец выдохнул. — То есть, — медленно проговорил он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, — мы могли это сделать еще полгода назад? — Дураки мы, — подытожил Илья. Пальцы на чужой руке перестали дрожать, легли чуть увереннее. — Дураки, — согласился Денис. И тут же осознал, что они всё еще стоят в паре сантиметров друг от друга, у его подъезда, и что ситуация стала критически неловкой. Потому что они только что признались друг другу в том, в чем боялись признаться сами себе, и теперь нужно было что-то с этим делать, но пока никто не понимал, что именно. — И что теперь? — спросил Коломиец, чувствуя, как щеки начинают гореть с новой силой. — Ну... — Илья замялся, вся его обычная напускная грубость и уверенность растворились без следа. Перед Денисом стоял растерянный парень, который понятия не имел, как действовать дальше. — Поцеловать тебя, что ли? — проговорил он с таким видом, будто предлагал вместе сорвать урок. — Только я не умею. В смысле, я никогда. С парнем. — А я тем более, — выдавил Денис, чувствуя, как краснеет уже до корней волос. — Я вообще ни с кем никогда. Знаешь же. — Знаю, — Коряков кивнул. — Ты у нас девственник-идеалист. — Зато ты опытный, да? — нервно огрызнулся Коломиец. — Три девушки за год, вся школа в курсе. — Это было несерьезно, — отмахнулся Илья. — Я пытался тебя еблана забыть. Забить себе голову чем-то другим, чтобы не думать о тебе, но не помогло, только хуже стало. От этих слов у Дениса внутри все смешалось. Он смотрел на Илью — на его горящее лицо, на родинки, которые сейчас казались ярче обычного, на сбившееся дыхание, и понимал: они оба прошли через одно и то же, оба по глупому боялись и оба оказались придурками, которые не замечали очевидного. — Ладно, — выдохнул Коряков.— Глаза закрой. — Сам закрой. — Я закрою, но ты тоже. Не могу на тебя смотреть, когда... — Когда что? — Когда ты своими глазищами голубыми так на меня смотришь... Денис хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Он закрыл глаза. Почувствовал холод ветра на улице, тепло тела напротив, запах дыма сигарет от Ильи, стук собственного сердца, который, казалось, слышен на весь двор. Он ждал несколько секунд. А потом что-то мягкое, чуть влажное и очень неуверенное ткнулось ему в уголок губ. Промахнулся. Коломиец открыл глаза и увидел Илью так близко, как никогда в жизни. Ресницы дрожат, челка упала на лоб, родинки близко, как на ладони. — Куда, блять? — прошептал Денис. — А я откуда знаю? — так же шепотом ответил тот. — Я же сказал, что не умею. Ты ещё и высокий такой, неудобно с закрытым глазами вообще-то, — возмутился Коряков. Денис протянул руку, которую всё еще сжимали, и, переплетя их пальцы, легонько потянул на себя. Илья качнулся вперед, приподнявшись на носках, и в следующую секунду их губы встретились. Это было не так, как в фильмах. Не было фейерверков и мгновенного понимания всех тайн мироздания. Это было неловко. Очки Дениса съехали набок и больно впились в переносицу, носы сталкивались, мешая нормально дышать. Оба то слишком сильно давили, то отстранялись, будто пугаясь собственной смелости. Но в этом было что-то настоящее. Денис чувствовал, как губы Ильи двигаются в ответ, как дрожит его рука в их переплетенных пальцах, как сбивается дыхание. И от этого всего кружилась голова сильнее, чем от любого идеального поцелуя из книжек. Они отстранились одновременно. Илья вытер губы тыльной стороной ладони, глядя куда-то в сторону. Коломиец поправил очки, заметив, что стекла слегка запотели. — Слушай... — начал Коряков, и голос сел. Он прокашлялся, помолчал пару секунд и закончил, — У тебя линзы есть? — Ну... есть, — не понял Денис. — Носи линзы, — серьезно сказал Илья, наконец поднимая глаза, горящие смущением. — Очки мешают. Денис фыркнул, а потом рассмеялся. Коряков посмотрел на него и тоже улыбнулся. — Иди уже, — Коломиец кивнул в сторону подъезда, чувствуя, что ещё немного и он сделает что-нибудь совсем уж глупое. Например, снова его поцелует. — Ага, — Коряков не двигался, смотрел на их переплетенные пальцы, и его щеки всё ещё пылали. — Я пойду. А то я сейчас начну тут орать от радости, и соседи вызовут полицию. Или твоя мама выйдет. — Иди, — повторил Денис, но не разжал пальцев. Илья разжал сам. Медленно, нехотя, проводя подушечками по чужой ладони. А потом, счастливо улыбаясь, развернулся и пошел прочь. Через несколько шагов обернулся, споткнулся о бордюр, и, наконец, ушёл, скрывшись за углом, напоследок махнув рукой. Коломиец стоял у подъезда еще несколько минут, пытаясь привести мысли в порядок, но не выходило. Он не мог перестать думать об Илье, о том, как он покраснел, о том, как дрожали его пальцы, о том, как он сказал «я тоже». Денис улыбнулся. И понял, что улыбается как придурок уже, наверное, минут десять, и щеки начинают болеть. Он зашел в подъезд, чувствуя, что ноги ватные, а внутри всё поет. Какое-то глупое, детское счастье распирало изнутри, хотелось то ли смеяться, то ли прыгать от счастья, то ли позвонить Илье прямо сейчас и спросить: «это все правда?». Квартира встретила его запахом домашней еды и теплом. Парень скинул кроссовки в коридоре, стараясь вести себя так, чтобы движения были максимально обычными. Он не знал, насколько сильно всё написано у него на лице, но подозревал, что прочесть его сейчас может даже слепой. — Ты чего так долго? — донеслось из кухни. — Я уже хотела звонить. — Гуляли, — коротко ответил Денис, вешая куртку на крючок. Он прошел дальше в коридор, чтобы свернуть в свою комнату, но в этот момент из кухни вышла мама. Она вытирала руки полотенцем, смотрела на сына спокойно, даже как-то понимающе, будто предстоит какой-то серьёзный разговор. — С Ильей? — уточнила она, хотя вопрос был скорее риторическим. — Ага. Женщина кивнула. Потом посмотрела на него, на его пылающие щёки, на дурацкую улыбку, которую он уже не мог спрятать, и перевела взгляд на кухню. — Я видела вас в окно, — сказала она ровным голосом. У Дениса внутри всё оборвалось. Сердце, которое только что пело, рухнуло куда-то в пятки. Она все видела. Сейчас начнется. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — оправдаться, объяснить, защитить Илью, защитить себя, — но слова застряли в горле. Он представил, как сейчас мама начнет задавать вопросы: «Что это было?», «Вы кто друг другу?», «А что скажут люди?». Он представил, как рушится их с Ильей счастье, которое они даже не успели построить. Как оно рассыпается на осколки под тяжестью взрослого мира, в котором любовь двоих парней — это повод для серьёзного злого разговора. — Мам, я... Но мама вдруг улыбнулась. Явно не той улыбкой, с которой собираются читать нотации и начинать серьезный разговор, а мягко и тепло. Она покачала головой, сложила руки на груди и произнесла: — Ну вы даете. Могли бы хоть домой зайти, а не торчать под окнами. Холодно же, на улице уже минус. Чаю бы горячего попили. Денис замер. Он не верил своим ушам. Слова не укладывались в голове, потому что он уже настроился на бурю, а ему предложили чай. Мама, видя его ошарашенное лицо, усмехнулась и добавила мягче: — Ты чего застыл? Я что, по-твоему, не знала? Думаешь, я ничего не понимаю? У Дениса перехватило дыхание. — Мам... — Всё, не надо, — она подошла и поправила его съехавшие очки — жест из детства, который она делала сотни раз, но сейчас он ощущался совершенно иначе. — Позови его завтра в гости. И скажи, чтоб шапку нормальную надевал, ветер на улице. Вечно с этой дурацкой челкой ходит. Да и сам не забывай надевать, уши ведь себе отморозите! Она мягко потрепала сына по волосами, затем развернулась и ушла на кухню, оставив Коломийца стоять в коридоре с раскрытым ртом. Он прислонился спиной к стене и выдохнул, так, будто пережил самый страшный разговор в жизни. Денис прошел в свою комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать. Телефон в кармане джинс завибрировал — одно сообщение, второе. Он достал его и увидел на экране имя Ильи. я дошел

я кажется забыл как дышать

ты серьезно? Денис широко улыбнулся, пальцы забегали по клавиатуре.

серьезно

мама сказала завтра в гости приходи. и шапку надевай

она нас видела?

да

и че она?

сказала чтобы приходил на чай

в шапке

Долгая пауза. Денис смотрел на экран, представляя, как Илья сейчас сидит где-нибудь на лавочке во дворе, потому что наверняка еще не зашел домой, гуляет, переваривает, и у него такое же дурацкое счастливое лицо и широкая улыбка, от которой уже челюсть сводит. твоя мама лучшая

а ты

ну конечно я тоже лучший Денис посмеялся, представив довольное лицо Корякова. че завтра делаешь

тебя жду на чай

идиот

ты тоже

ну значит до завтра Он отложил телефон в сторону и откинулся на спину. Глядел в потолок, переваривая все, что случилось. Он всё ещё чувствовал на губах чужое тепло, которое никак не исчезало, и, наверное, Денис был этому только рад. Он поднял руку и провёл пальцами по губам, медленно, будто пробуя заново. Вспомнилось всё: как сердце колотилось где-то в горле, как Илья, смешной, красный, потерявший всю свою напускную уверенность, стоял напротив, крепко сжимая чужую руку. А потом этот поцелуй. Они оба не умели, это было очевидно. Коломиец помнил, как их носы глупо столкнулись. Помнил, как очки съехали набок и больно впились в переносицу. Помнил, как Илья смешно промахнулся, попал в уголок губ, чуть выше, чем нужно. Было неловко и смешно, совершенно не так, как представлял Денис, насмотревшийся фильмов, где герои целуются идеально с первого раза. Но именно эта неуклюжесть, их сбивчивое дыхание, дрожащие пальцы на рукаве, промах и дурацкие очки сделали этот поцелуй самым лучшим в его жизни. Потому что это было по-настоящему. Денис убрал руку от лица и уставился в потолок. Уголки губ сами собой тянулись вверх. Он не мог это контролировать, да и не хотел. В груди было тепло. Ему хотелось одновременно смеяться и лежать тихо, чтобы не спугнуть это чувство. Хотелось написать Илье ещё что-нибудь, но он боялся показаться навязчивым. Хотелось встать, пройтись по комнате. Он думал о том, что завтра нужно будет придумать, как теперь смотреть на Илью в школе, как сидеть рядом и не улыбаться как дурак, как не выдать себя перед одноклассниками. Как вообще теперь быть, когда дружба, которая была целых одиннадцать лет, вдруг стала чем-то другим. Большим, страшным, но самым важным.