Осколки

Элис сидела на краю ванны, прислонившись спиной к холодной плитке. Вода в кране давно перестала течь — она включила её, чтобы заглушить звуки, а потом забыла выключить. В правой руке она сжимала осколок зеркала. Небольшой, удобный, с острым краем, который она отколола ещё три дня назад. Тогда она поклялась себе, что это в последний раз. Она смотрела на своё запястье. Там уже было несколько тонких белых линий — старые шрамы, которым больше месяца. И две свежие, ещё розовые, сделанные вчера. Они уже начали затягиваться, и этот процесс Элис ненавидела больше всего. Заживление означало, что боль уходит. А без боли внутри оставалась только пустота. — Ещё раз, — прошептала она себе под нос. — Просто ещё раз, чтобы почувствовать. Она приставила остриё к коже, чуть выше остальных следов, и нажала. Дверь в ванную открылась без стука. Элис дёрнулась, и осколок выпал из онемевших пальцев, со звоном ударившись о кафельный пол. Она попыталась спрятать руку за спину, но было поздно. На пороге стояла Юдзуха. Она не кричала. Не задавала вопросов. Не смотрела с ужасом или отвращением. Она просто замерла, глядя на разбитое зеркало, на осколок, на запястье Элис, с которого медленно скатывалась тонкая капля крови. Элис почувствовала, как внутри всё сжалось. Сейчас начнётся. Сейчас будут вопросы: «Как ты могла?», «Зачем ты это делаешь?». Она слышала это всё раньше. От тех, кто пытался помочь. От тех, кто делал вид, что не замечает. Каждый раз это звучало как приговор, и каждый раз после этих слов ей хотелось сделать новый порез, чтобы заглушить чувство вины. Но Юдзуха молчала. Она медленно вошла в ванную, опустилась на корточки перед Элис и аккуратно, не спрашивая разрешения, взяла её раненую руку в свои. Пальцы у Юдзухи были холодными. И дрожали. Элис смотрела, как та рассматривает её запястье. Не осуждающе, не жалостливо. Просто изучает, как будто пытается прочесть что-то, написанное на коже невидимыми чернилами. — Больно? — тихо спросила Юдзуха. Элис не сразу нашла, что ответить. Она ожидала чего угодно, только не этого. — Немного, — выдавила она. Юдзуха кивнула, как будто это был вполне нормальный ответ. Она поднялась, достала из аптечки бинт и антисептик, снова села рядом и начала обрабатывать рану. Элис следила за её движениями. Юдзуха работала молча, уверенно, но Элис чувствовала, как подрагивают её пальцы. Не от неуверенности. От чего-то другого. — Ты не злишься? — голос Элис прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри всё кипело. Юдзуха подняла на неё глаза. В них не было злости. — Я знаю, что такое, когда тело перестаёт быть твоим, — сказала она. — Когда единственный способ доказать себе, что ты ещё жив — это причинить боль. Элис замерла. Она знала историю Юдзухи. Знала про лабораторию, про опыты, про людей, которые относились к ней как к расходному материалу. Но Юдзуха никогда не говорила об этом. Никогда. А теперь смотрела на неё спокойно, будто описывала погоду за окном. — После того как меня нашли, — продолжила Юдзуха, закрепляя бинт, — я тоже не знала, что делать с этой пустотой. Внутри всё было выжжено. Я не чувствовала ни холода, ни тепла. Я царапала стены ногтями до крови, просто чтобы убедиться, что я ещё существую. Она отпустила руку Элис, но не отодвинулась. Села рядом, прислонившись плечом к плечу. — Это проходит? Юдзуха покачала головой: — Нет. Но становится легче. Когда появляется то, ради чего стоит терпеть эту пустоту. Они сидели молча. Капли в раковине продолжали свой бесконечный отсчёт. Элис смотрела на свою перевязанную руку и чувствовала тепло от плеча Юдзухи. — Я не хочу, чтобы ты меня спасала, — сказала она. — Я не хочу быть обузой. — Я не собираюсь тебя спасать, — ответила Юдзуха. — Я просто буду рядом. Элис закрыла глаза. Она не помнила, как они переместились из ванной в комнату. Наверное, Юдзуха помогла ей подняться и куда-то повела. В памяти остались лишь отдельные ощущения: чья-то рука, сжимающая её ладонь; тепло чужого тела, когда она споткнулась и на неё навалились; мягкость постели под спиной. Она очнулась уже лёжа на кровати. Сверху было накинуто одеяло, под голову кто-то подсунул подушку. Элис повернула голову и увидела Юдзуху. Та сидела на краю кровати и смотрела на неё. Взгляд был спокойным, но в глубине глаз Элис заметила что-то, отчего её сердце пропустило удар. Что-то тёплое. Что-то, чего она не заслуживала. — Не смотри на меня так, — прошептала Элис, отворачиваясь к стене. — Как? — Как будто я… чего-то стою. Юдзуха не ответила. Вместо этого Элис почувствовала, как край кровати прогнулся под тяжестью чужого тела, а затем тёплые пальцы коснулись её щеки, мягко разворачивая обратно. — А ты посмотри на меня, — тихо сказала Юдзуха. — Просто посмотри. Элис подчинилась. Юдзуха была совсем близко. Её лицо находилось в нескольких сантиметрах, и Элис могла разглядеть каждую ресницу, каждое едва заметное движение губ. Она вдруг осознала, что раньше никогда не смотрела на неё так — в упор, не пряча взгляда. — Ты чего-то стоишь, — сказала Юдзуха. — Ты стоишь больше, чем думаешь. Больше, чем кто-либо тебе говорил. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу, — Юдзуха провела пальцами по её скуле, и от этого прикосновения по спине Элис пробежала дрожь. — Я вижу, как ты пытаешься. Как ты держишься каждый день, даже когда внутри пустота. Как ты всё ещё здесь, несмотря на то, что мир отнял у тебя самое важное. — Я не держусь, — голос Элис дрогнул. — Ты только что нашла меня в ванной с осколком в руке. Юдзуха покачала головой: — Ты была там. Но ты всё ещё здесь. Ты не ушла. Это уже много. Она наклонилась ближе, и Элис почувствовала её дыхание на своей щеке. Сердце забилось где-то в горле. — Можно я кое-что сделаю? — спросила Юдзуха. Элис кивнула, не зная, чего ожидать. Юдзуха осторожно взяла её перевязанную руку и поднесла к своим губам. Элис замерла, когда почувствовала мягкое прикосновение к бинту. Поцелуй. Легкий, бережный, почти невесомый. — Юдзуха… — выдохнула Элис, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Тш-ш, — Юдзуха подняла голову и посмотрела на неё. В её глазах не было жалости. Только нежность. Только что-то такое глубокое, что Элис не могла найти этому название. — Я хочу, чтобы ты знала: каждый раз, когда тебе будет больно, я буду здесь. Каждый раз, когда захочешь исчезнуть, я напомню тебе, что ты есть. Столько раз, сколько понадобится. Она провела большим пальцем по щеке Элис, стирая скатившуюся слезу. — Потому что я не представляю своего мира без тебя. Элис всхлипнула. Она хотела сказать что-то в ответ, но слова застревали в горле. Вместо этого она сделала то, чего не позволяла себе очень долго — она потянулась к Юдзухе и обняла её. Крепко. Отчаянно. Так, будто от этого зависела её жизнь. Юдзуха обняла в ответ. Её руки легли на спину Элис. Она прижала её к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Элис чувствовала, как бьётся сердце Юдзухи — ровно, спокойно, как якорь в шторм. — Я испугалась, — прошептала Юдзуха ей в волосы. — Когда открыла дверь и увидела… я испугалась больше, чем когда-либо в жизни. — Прости. — Не надо. Просто… — Юдзуха отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Пообещай мне одну вещь. — Какую? — В следующий раз, когда захочешь сделать больно, найди меня сначала. Неважно, в какое время. Неважно, где я буду. Найди меня, и я сделаю всё, чтобы тебе стало легче. Хорошо? Элис смотрела в эти глаза — спокойные, тёплые, бесконечно родные — и чувствовала, как в груди что-то оттаивает. Маленькое, хрупкое, но живое. — Хорошо, — прошептала она. — Обещаю. Юдзуха улыбнулась. Это была едва заметная улыбка — уголки губ чуть приподнялись, глаза чуть сощурились — но для Элис она была ярче солнца. — А теперь, — Юдзуха отпустила её и огляделась, — ты ела сегодня? Элис замялась. — Я так и знала, — вздохнула Юдзуха, выбираясь из кровати. — Лежи. Я принесу что-нибудь. Она уже направилась к двери, когда Элис окликнула её: — Юдзуха. Та обернулась. — Спасибо, — сказала Элис. — Что не ушла. Юдзуха вернулась. Наклонилась и поцеловала Элис в лоб — мягко, невесомо, как дуновение ветра. — Я никогда не уйду, — прошептала она. — Никогда. Она вышла, оставив дверь приоткрытой, чтобы Элис могла слышать, как она возится на кухне. Звяканье посуды, шум воды, тихое напевание себе под нос — обычные бытовые звуки, которые вдруг наполнились смыслом. Элис прижала перевязанную руку к груди. Там, где ещё минуту назад была только пустота, теперь пульсировало что-то тёплое. Маленькое. Живое. Она всё ещё была разбита. Всё ещё носила в себе боль, которая никуда не исчезла. Но теперь рядом был кто-то, кто готов был держать её осколки вместе. Не склеивать, не делать вид, что трещин нет, а просто — держать. И, может быть, этого было достаточно. Элис закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе надеяться.