Бокал его желания

Тихое, затемнённое помещение со множеством зеркал, скользящий паркет и запах пота, одинокий источник света за тюлью и бокалы вина, испиваемые постепенно, не торопясь, растягивая удовольствие. Умути и Руи прогоняли танец раз за разом, придумывая, изучая, улучшая движения, в стремлении довести всех зрителей до пика. Томная мелодичность звучания, интимность обстановки и блеск зорких глаз из темноты. Он был не фанатом, не смотрителем, нет, он был создателем, тем, кто стал вдохновением, искусителем и очагом внимания двух стройных тел, пластично изгибающихся на полу в мольбе за похвалой. Он был созвучием такта, художником постановки и источником жизни, перекрывающим дыхание и прогоняющим кровь на новый круг, отравляя весь организм новой порцией холоднотворного яда и алкоголя, насыщая и заставляя поклоняться. Они провели здесь целый вечер, но Хару до сих пор был недоволен. Он видел итог намного ярче, чем то, что выдавали танцующие сейчас. Он заставлял их повторять всё вновь и вновь, вынуждая мышцы саднить, а зеркала тончайше запотевать, оставляя на себе след из тихого в унисон дыхания. – Нет, это не годится, – ледяная строгость голоса почти что отрезвляла, заставляя голову активно искать решения, способные изменить положение и внести немного теплоты. – Умути, ты совсем не справляешься. Умути уступал Руи в пластичности - это факт. Множество лет танцев и ежедневной растяжки с гимнастикой делали своё – тот был любимчиком у Хару. Руи был для Хару тем, кем Умути мечтал быть, кем отчаянно пытался стать, как и сейчас, постоянно совершенствуя себя до чужого идеала, коим он был быть совсем не против. Он подошёл ближе к нему, к их хореографу, и послушно, будто с виной, сел перед ним на колени, смиренно опустив взгляд, не смея даже им перечить. Хару протянул ему бокал с небольшим остатком спиртного, наблюдая, как дрожат губы Умути, прикладываясь к краю стекла. – Неужели ты не хочешь постараться? Глоток - громкий, слишком громкий, непозволительно кричащий о панике и потере ответа на этот, по сути, риторический вопрос. – Ты совсем не хочешь быть лучше? Голос Хару был спокоен и твёрд. Его профессионализм, его стандарты, каноны и череда пунктов абсолюта были непоколебимы, никто не смел противиться его слову, слогу мастера и их лидеру танца. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене и с комфортом разместив ноги в расслабленную позу лотоса, на которых сейчас умиротворенно лежал головой Руи, заработавший это место большим трудом и пламенным соперничеством с каждым из группы. – У нас осталось не так много времени на запись, пока ты совсем не опьянел. Рука Хару легла на темные пряди парня у его ног, спокойно и нежно поглаживая, перебирая и массируя, заставляя обладателя такого внимания чуть ли не мурчать, расплываясь улыбке, и, одновременно с этим, заводя в Умути мотор яростной ревности, на силе которого тот готов был продолжать добиваться желаемого. И Като прекрасно знал обо всём этом. – Я… Я попробую ещё. Умути в одиночку отрабатывал движения, с каждым циклом бросая беглый взгляд к стене, видя лишь полное безразличие или, того хуже, мягкие касания и лёгкий поцелуй, что были уготовлены не ему. Руи утопал во внимании Хару, ластясь к нему подобно ласковой любимой кошке. Он был готов ложиться к его ногам и исполнять любые команды, забирая в награду недоступную более никому близость. Он прислонялся губами, вдыхал его парфюм и фокусировался на большой, грубой и одновременно расслабленной руке, что изящными длинными пальцами проходилась по изгибам доходя до рёбер, пересчитывая их. Умути мечтал о подобном, всё что он видел, каждое движение, каждый вдох, всё это он переносил на себя, воображая себя на месте Чэня не только во сне, но и наяву. Снова и снова, одно повторение за другим и его остановили. – Дорогой, давай покажем ему как надо? И началось представление: Руи исполнял движения, доходя до самого яркого из них и замирая, позволяя руке Хару лечь на поясницу и выбирать уровень прогиба посредством лёгкого, еле ощутимого, давления. Спина Чэня поддавалась как мягкое масло, как река, меняющая ход по решению камня, как воздушная перина, проваливающаяся под весом, как олицетворение идеальной податливости и покорности. Парень смотрел на Умути и улыбался, он знал – только он способен в полной мере дать их общему любимому желаемое. У Умути в груди кольнуло, ток ярости в кипящей крови проходился по кончикам пальцев, будоража сознание и накаляя возбужденные от вина нервы до предела. Он смотрел на этот акт неприступной похоти с глубины своей зияющей дыры ревности и отчаяния, его глаза бегали от лица к лицу, улавливая мельчайшие мотивы наслаждения обоих, а мысли не давали и толики шанса на тишину и спокойствие. Он пылал и леденел одновременно, он до слёз, до истерики хотел оказаться на месте Руи, но вместе с этим испытывал таких размеров боль и отвращение к самому себе, что казалось, ещё чуть-чуть, и от него не останется ничего. И Хару знал об этом. – Думаю, пришло время научить и тебя. – Умути не поверил своим ушам, его взгляд вернулся на Хару и сосредоточился на нём с такой силой, что внешние черты мира превратились в отдалённый, размазанный мираж. – Танцуй. – Одно слово - приказ, отданный лично ему, и Умути готов сделать всё, лишь бы получать его снова и снова. Он действовал, повторял движения, попадал в ритм телом, пока сердце готово было остановиться или выпрыгнуть из груди от предвкушения. Момент настал: пиковое движение и Умути замер, наблюдая как Като приближается и встаёт на колени рядом с ним, рукой поддевая край майки и вызывая череду мурашек своим первым, долгожданным прикосновением. Он коснулся его, положил свою окрашенную мозолями ладонь на его поясницу и надавил, без боли, без силы, но с намерением и чётким утверждением на повиновение. Спина Умути поддалась, она прогнулась, подстраиваясь подобно материалу в руках искусного мастера, его грудь мягко скользнула к паркету, а бедра с непотребным видом остались подняты вверх. И тогда мир перевернулся. Рука, что так точно плавила бледную кожу, перешла на сокрытые тканью спортивок бёдра, хозяйски умещаясь на ягодице, без тени стеснения надавливая на неё, призывая корпус продвинуться дальше, для совершения плавной волны. Тело Умути с этого момента не слушалось его, оно плыло заданному ориентиру, оно чувствовало каждую долю силы нажима и следовало безмолвному приказу, пока движение не было выполнено так, как следует. Руи принёс им ещё вина, снисходительно улыбаясь спектру эмоций на лице друга, видя, как мир того в один миг рухнул и воссоздался заново, и все благодаря их Хару Като. Он не ревновал, не злился, он развлекался и игрался сам, отпивая немного алкоголя и примыкая к губам сначала одного, а потом другого, так сладко жмурясь. Его хитрая улыбка вводила в не меньшее исступление, его руки подняли чужую майку завязывая её в узел на груди, оголяя тонкую талию, его расслабленный взгляд, обращенный к ним двоим, – всё это говорило об одном, о квинтэссенции. Это не было ошибкой, не было ложью или провокацией, это было планом, и Умути его неотъемлемая часть. Руи наблюдал за повторением частного урока минута за минутой, не разрывая зрительного контакта с танцующим и давая понять, что Хару хватит на них двоих, но Умути сначала нужно чуть больше постараться и приложить усилий. – Хорошо, так лучше. Давайте запишем. Лицо Умути горело, каждая клеточка тела, казалось, была напряжена до искрения, пока мысли твердили одно: «Я должен стать лучше». Финальный прогон, изгибы двух жаждущих тел и одна довольная улыбка в темноте, молчавшая вплоть до окончания звука. Хару просматривал запись вновь и вновь, сверяя музыку с движениями, подозвав главных звёзд вечера к себе и позволяя им прислониться, прильнуть, опереться. Руи вернул голову на своё законное место на коленях, спокойно наблюдая за стеснённостью друга и выжидая эффекта от изменений между ними, что произошли в порыве танца. Ожидание оказалось не долгим: Хару жестом дал разрешение Умути занять место с другой стороны и тот повиновался. Умути аккуратно, мягко, со страхом, прильнул головой к его ноге, наблюдая за расслабленной улыбкой Руи напротив. Он достиг того, о чем мечтал долгое время, его касались, его пустили, его оценили и приняли, он мог лежать рядом со своим идеалом и вдыхать парфюм, пока рука Хару легла на его выжженные блондом волосы, мягко поглаживая. – Да, ты хорошо справился. Это было невозможным. Всё нутро Умути сжалось, не веря в происходящее, весь вечер вдруг показался ему пьяным бредом, сладко-острым сном с очередными мокрыми фантазиями, но нет, – Хару наклонился к его лицу, и это было самым реальным, что только могло быть на данный момент. – Но дома мы ещё поработаем над твоей гибкостью, кролик. – Хару нажал на публикацию видео, отпил вина и прильнул к губам перед ним, делясь напитком как нектаром. Теперь Умути был пойман, бесповоротно и на веки. Его, как кролика, загнал в угол клетки хитрый лис, но он был не против этого, совсем не против.