Мёртв внутри

Лес тонул в сумерках, и тишину нарушал лишь хруст веток под ногами. Сун Лань шел впереди, его спина была прямой и жесткой, как клинок его меча Фусюэ. За ним, спотыкаясь и тихо огрызаясь, следовал связанный Сюэ Ян. Замыкал шествие Сяо Синчэнь. После бойни, которую Сюэ Ян устроил в клане Чан, воздух вокруг него все еще казался пропитанным запахом меди и безумия. Пленник то и дело пытался лягнуть идущего впереди Сун Ланя, но тот лишь короткими рывками цепи заставлял его идти ровнее. Внезапно Синчэнь остановился. Его взгляд упал на влажную траву. В неверном свете заходящего солнца блеснуло темное пятно. Сделав еще пару шагов, он увидел густую каплю на камне — прямо там, где только что прошел Сун Лань. — Цзычэнь, стой, — негромко, но твердо произнес Синчэнь. Сун Лань остановился и полуобернулся, не ослабляя хватки на цепи. — Что случилось? Нужно спешить, пока не стемнело окончательно. Синчэнь подошел ближе, игнорируя едкую ухмылку Сюэ Яна. — Ты ранен. Я вижу кровь на тропе. — Это не моя, — коротко отрезал Сун Лань, собираясь идти дальше. — В поместье Чан было много… чужой крови. Она могла попасть на одежду. — Она свежая, — Синчэнь мягко, но настойчиво коснулся плеча друга. — Позволь мне осмотреть тебя. Кажется ты двигаешься не так свободно, как обычно. Сюэ Ян зашелся сухим, коротким смешком: — О-о, какая трогательная забота! Может, вам еще и чайную церемонию устроить прямо здесь? Даос Сун просто боится показать, что я его зацепил, да, «благородный»? Сун Лань лишь сильнее сжал челюсти, и жилка на его виске дрогнула. Он явно не хотел задерживаться в компании этого преступника ни на секунду дольше необходимого. — Синчэнь, это пустяк. Мы дойдем до города. — До города еще полдня пути, — возразил Синчэнь, всматриваясь в чащу. — Смотри, там, за деревьями. Похоже на старую охотничью хижину. Мы зайдем туда всего на четверть часа. Я не успокоюсь, пока не буду уверен, что твоей жизни ничего не угрожает. Сун Лань посмотрел на Синчэня. Спорить с этим мягким, но непреклонным выражением лица было бесполезно. Он тяжело вздохнул и кивнул в сторону покосившегося строения. — Хорошо. Но только на четверть часа.Он дернул за цепь, заставляя Сюэ Яна двинуться к хижине. Тот лишь сплюнул под ноги, продолжая насмешливо щуриться, но в глазах его на мгновение промелькнул расчетливый огонек. Внутри хижины пахло сухой травой и старой пылью. Сун Лань грубо толкнул Сюэ Яна в дальний угол, приковав цепи к тяжелому опорному столбу. Пленник, вопреки обыкновению, не сопротивлялся — он лишь осел на пол, привалившись спиной к стене, и прикрыл глаза с фальшиво-покорным видом. Отойдя в противоположный угол, к тусклому свету из окна, Сун Лань начал снимать верхние одежды. Его движения были скупыми, резкими. Когда темная ткань соскользнула, обнажая крепкие плечи, Синчэнь осторожно поднес ладонь, едва касаясь кожи. На теле Сун Ланя действительно виднелись следы боя: пара длинных, но поверхностных царапин на боку и ссадина на предплечье. Кровь на них уже подсохла, превратившись в тонкие темные нити. — Всего лишь царапины, — негромко подтвердил Синчэнь, нахмурившись. Он осторожно провел пальцами по одной из них, убеждаясь, что рана не глубокая. — Но кровь на тропе… её было слишком много. Мне не могло показаться. Сун Лань молча натянул нижнюю рубаху. В хижине повисла тяжелая пауза. — Раз она не твоя, то… — Синчэнь не договорил. Оба одновременно повернули головы в сторону пленника. Сюэ Ян сидел неподвижно, голова его была слегка опущена, а черные волосы закрывали лицо. В полумраке угла было трудно разобрать детали, но теперь, когда в хижине стало тихо, они услышали странный, ритмичный звук. Кап. Кап. На гнилые доски пола из-под одежд Сюэ Яна медленно стекала густая, темная струйка. Пленник медленно поднял голову, и на его губах заиграла та самая пугающая, лисья улыбка, от которой по спине пробегал холодок. — Что бы он не сказал не верь ему, — голос Сун Ланя прозвучал как удар хлыста. Он уже начал затягивать пояс, его рука инстинктивно легла на рукоять Фусюэ. — Он притворяется и наверняка что-то задумал. Не подходи близко, Синчэнь. Это ловушка. Сюэ Ян, услышав это, издал тихий, клокочущий смешок. Его плечи дрожали, а цепи на запястьях согласно зазвенели в такт его судорожным вдохам. — Что, не слушаешь… своего дружка? — прохрипел Сюэ Ян. Его взгляд был затуманен, но в нем все еще горела привычная злоба. — Он прав… я ужасен… не подходи… Сяо Синчэнь, вопреки предостережению, сделал шаг вперед. Его лицо выражало не страх, а глубокое, искреннее беспокойство. Когда он приблизился, Сюэ Ян дернулся, пытаясь увернуться и вжаться в угол настолько, насколько позволяли путы, но силы явно покидали его. Синчэнь опустился на колено и, игнорируя протестующий жест Сун Ланя, прижал ладонь к лобу пленника. Он тут же отпрянул, пораженный. — Да он весь горит! — воскликнул Синчэнь, оборачиваясь к другу. Его голос дрогнул от волнения. — Цзычэнь, это серьезно. У него сильнейший жар. Так притворяться просто невозможно! Сун Лань подошел ближе, все еще сохраняя бдительность, но, увидев, как неестественно расширены зрачки Сюэ Яна и как испарина покрывает его мертвенно-бледную кожу, нахмурился. — Нужно осмотреть его, — твердо сказал Синчэнь, уже развязывая узлы на верхних одеждах пленника. — Кровь, которую я видел… если она его, то он теряет силы гораздо быстрее, чем мы думали. Мы не довезем его живым, если не остановим кровотечение сейчас. Сюэ Ян лишь тяжело дышал, его голова бессильно откинулась на стену, а губы беззвучно шевелились, словно он продолжал огрызаться даже в беспамятстве. — Только дернись, — процедил Сун Лань, не сводя глаз с Сюэ Яна и сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. Синчэнь проигнорировал угрозу друга, его руки работали быстро и уверенно, распутывая узлы на пропитанной грязью одежде пленника. Сюэ Ян лишь хрипло дышал, его веки подрагивали, а на губах запеклась сукровица. — Может, дело в том, что в бою я ударил его в живот? — предположил Сун Лань, хмурясь и пытаясь оправдать увиденное логикой сражения. — Но я бил наотмашь, не так уж сильно… не для таких последствий. Синчэнь промолчал. Он осторожно потянул за край верхних одежд. Ткань прилипла к телу, потяжелев от влаги. Когда подол наконец поддался, пальцы Сяо Синчэня окрасились в густой алый цвет. Нижний край белья был буквально залит кровью, которая продолжала медленно просачиваться сквозь волокна. Сун Лань подошел ближе, готовый к любому коварству, но замер. Синчэнь аккуратно обнажил торс и живот Сюэ Яна, ожидая увидеть рваную рану от клинка или глубокий след от удара сапогом. Но кожа, хоть и бледная до синевы, была практически чистой. Никаких открытых разрезов. Никаких проникающих ранений, которые могли бы вызвать такое обильное кровотечение. Тишину хижины нарушил лишь сдавленный всхлип Сюэ Яна — неосознанный, вырвавшийся вместе с горячечным бредом. Синчэнь замер, его ладонь, парящая над животом пленника, дрогнула. Он был опытным заклинателем и сразу понял, откуда идет кровь и почему жар так стремительно пожирает силы этого человека. Это не было результатом удара Сун Ланя.Кровотечение было внутренним, необратимым и страшным в своей сути: их пленник, этот жестокий убийца, терял ребенка. — Цзычэнь… — голос Синчэня стал едва слышным, полным ужаса и растерянности. — Отойди. Это не рана. Они переглянулись. Сун Лань, чье лицо обычно оставалось бесстрастным, побледнел, осознав истинную причину «притворства» Сюэ Яна. Он видел сотни смертей, но эта — невидимая, тихая и противоестественная — парализовала его. Его взгляд был прикован к темной луже, которая продолжала расширяться под Сюэ Яном. Это не просто рана от меча. Это была жизнь, которая прервалась, даже не начавшись, и теперь покидала тело их врага в самом отвратительном и болезненном виде. — Это… — голос Сун Ланя сорвался, становясь неестественно тонким. — Это был ребенок? Тишина в хижине стала невыносимой, давящей, как толща воды. Рука Сун Ланя, всё еще сжимавшая рукоять меча, мелко задрожала. — Цзычэнь… — выдохнул Синчэнь, его голос был полон боли. — Ты не мог знать. Никто из нас не мог… В этот момент Сюэ Ян, до этого лежавший почти бездыханно, резко дернулся. Его пальцы, вцепившиеся в гнилую солому, судорожно сжались. Он медленно поднял голову, и хотя его лицо было белым как саван, а губы дрожали от лихорадки, в глазах вспыхнул знакомый, ядовитый огонек. Он поймал взгляд Сун Ланя и искривил рот в подобии улыбки. — Спасибо… — прохрипел он, не отводя глаз. — Спасибо, даочжан Сун… что помог мне… избавиться. Слова ударили Сун Ланя сильнее, чем любой клинок. Он отшатнулся, словно его ударили в грудь. Весь его праведный гнев, всё его стремление к справедливости в одно мгновение превратились в пепел. Он шел за преступником, он хотел свершить правосудие, задержать убийцу, чтобы тот ответил перед законом… но не это. — Нет, — вырвалось у Сун Ланя. Его голос сорвался, утратив привычную твердость. — Я не… я не хотел… — Ты так старался… — Сюэ Ян продолжал шептать, наслаждаясь ужасом на лице заклинателя. Каждая фраза давалась ему с трудом, но он упивался моментом. — Один удар… и всё. Теперь я свободен… а ты? Как тебе спится, «благородный» Сун? Сун Лань посмотрел на свои ладони. Те самые руки, что несли порядок и защищали слабых, теперь казались ему по локоть в крови — не в крови убийцы, а в крови того, кто еще даже не успел сделать первый вдох. Невинного, ставшего заложником этой бесконечной войны.Ужас парализовал его. Сун Лань, всегда знавший грань между добром и злом, внезапно почувствовал, как эта грань рухнула, оставив его в пустоте. Сюэ Ян прикрыл глаза, на его бледном лице отразилось почти физическое удовольствие от того, как содрогнулся Сун Лань. Он смаковал этот момент, впитывая чужое отчаяние, как целебный бальзам. — Да ладно, расслабься, — бросил он легко, словно речь шла о пустяковой царапине, а не о жизни. Его голос, хоть и прерывистый, наполнился привычным ядом. — У меня это уже не в первый раз. И заканчивается всегда одинаково. Он облизнул пересохшие губы и снова посмотрел на онемевшего Сун Ланя, дерзко вскинув подбородок. — С детства у меня внутри кое-что не так, — Сюэ Ян издал короткий, сухой смешок, который тут же перешел в гримасу боли. — Целители в один голос твердили: зачать могу, а выносить — нет. Природа со мной пошутила, а ты просто довершил начатое. Так что убери этот взгляд побитой собаки, даочжан. Ты всего лишь помог мне избавиться от лишнего груза. Синчэнь, продолжая прижимать окровавленную ткань к животу пленника, почувствовал, как по его собственным пальцам пробежал холод. Слова Сюэ Яна были страшнее самого факта потери. В них не было ни капли скорби, только бесконечная, выжженная пустота и желание отравить своим уродством всё вокруг. — Замолчи, — голос Синчэня был на грани шепота. — Как ты можешь так говорить… — А как мне еще говорить? Плакать? Молиться? — Сюэ Ян оскалился, игнорируя новую вспышку боли. — Мир не пролил по мне ни слезинки, когда я гнил в канавах, с чего мне реветь по тому, кто даже не родился? Цзычэнь, ну же! Чего ты застыл? Доставай меч, закончи дело. Или совесть мешает прикончить «несчастную жертву»? Сун Лань медленно опустил руки. Его пальцы все еще дрожали, но взгляд стал тяжелым и пустым. Он больше не видел перед собой просто преступника. Он видел бездну, в которую едва не сорвался сам. Синчэнь закончил диагностику, его пальцы, омытые духовной энергией, медленно соскользнули с живота Сюэ Яна. Лицо даоса было бледным и застывшим, словно маска. Он поднялся и отошел к Сун Ланю, увлекая его в самый дальний угол хижины, подальше от острого слуха пленника. — Всё кончено, — тихим, надтреснутым голосом произнес Синчэнь. — Жизни внутри больше нет. Но тело… оно не отторгает мертвое само. Сун Лань, всё еще не пришедший в себя после признания Сюэ Яна, тяжело взглянул на друга. — Что это значит? — Это значит, что если мы ничего не сделаем, начнется заражение крови. Он сгорит за считанные дни в страшных муках, — Синчэнь прикрыл глаза, стараясь сохранять ясность мысли. — Мне нужно приготовить отвар, вызывающий раскрытие и сокращения. Чтобы всё вышло. Сун Лань бросил короткий, полный отвращения взгляд на Сюэ Яна, который, казалось, впал в забытье, но на губах его всё еще блуждала торжествующая усмешка. — Сколько это займет? — Поить его придется каждые три часа. Минимум двое суток, прежде чем снадобье подействует окончательно, — ответил Синчэнь. — Мы не сможем продолжить путь. Нам придется остаться здесь, в этой глуши, пока всё не закончится. Сун Лань сжал кулаки. Двое суток в одной комнате с этим чудовищем, сознавая, что он стал невольным палачом для существа, которое Сюэ Ян носил под сердцем — пусть даже тот называл это «лишним грузом». — Я соберу хворост и поищу нужные травы в округе, — глухо отозвался Сун Лань, не в силах больше выносить запах крови в помещении. — А ты… делай что должен, Синчэнь, но будь осторожен. Хоть он и слаб, но ядовит на язык. И как только боль утихнет, он попытается нас прирезать. Они приняли решение: руки Сюэ Яна остались связанными перед собой — достаточно свободно, чтобы он мог держать миску, но недостаточно, чтобы плести заклинания или выхватить скрытый нож. — Пей, — Сяо Синчэнь поднес чашку к губам Сюэ Яна. Сяо Синчэнь ожидал чего угодно: едких насмешек, яростного сопротивления или даже попытки выплюнуть лекарство в лицо. Но когда он присел рядом с Сюэ Яном и тихим, спокойным голосом объяснил, что тому придется пить отвар для «раскрытия», пленник лишь равнодушно повел плечом. — Пои, даочжан, — отозвался Сюэ Ян, глядя в потолок пустыми глазами. — Чем быстрее эта дрянь из меня выйдет, тем быстрее я смогу снова кусаться. Синчэнь замер с чашкой в руках. Такая покорность пугала больше, чем агрессия. «Неужели он настолько привык к этой боли? Или в прошлые разы всё проходило так же?» — промелькнуло в мыслях заклинателя. Он решил, что обязательно расспросит об этом позже, когда лихорадка спадет. — Будем дежурить по очереди, — распорядился Сун Лань. — Один следит за его состоянием и даёт отвар другой — спит вполоборота, с мечом в руке. Не спускай с него глаз, Синчэнь. Даже когда он стонет от боли, помни — это змея. Ночь опустилась на хижину. Сюэ Ян метался в бреду, зажатый между железной волей своих пленителей и агонией собственного тела, которое пыталось исторгнуть смерть. Сяо Синчэнь сидел рядом, слушая его прерывистое дыхание и тихий звон цепей, понимая, что эти даое суток свяжут их троих крепче любых узлов. Хижина наполнилась тяжелым запахом трав и горьким привкусом правды. Сюэ Ян лежал, тяжело дыша, а зелье уже начало свою болезненную работу. Чтобы не утонуть в гнетущей тишине, Сяо Синчэнь начал расспрашивать его, пытаясь понять, как человек может так обыденно говорить о смерти внутри себя. — Ты сказал, что это не в первый раз, — тихо начал Синчэнь, всматриваясь в осунувшееся лицо пленника. — Но ты ведь еще так молод. Трудно поверить, что… ужн несколько раз… Сюэ Ян хрипло расхохотался, и этот смех перешел в болезненный стон. — Верить или нет — твое дело, даочжан. Когда растешь на улице, время идёт иначе. У маленького оборванца не спрашивают желания. Там всё просто: ты либо ешь, либо тебя едят. А иногда тебя используют вместо еды, чтобы утолить другой голод. Я с десяти лет знаю, каково это, когда тебя придавливают к стене в темном переулке. Думаешь, их волновало моё согласие? От этих слов Сун Лань замер, сжав рукоять меча так, что побелели костяшки. Мир, о котором рассказывал этот преступник, был полон такой беспросветной грязи, которую их «праведное» воспитание отказывалось принимать. Для Сюэ Яна выкидыш был не трагедией, а просто еще одной формой болезни, неизбежным следствием того, что его тело годами использовали как вещь. Но пока Сюэ Ян выплевывал свои ядовитые откровения, он сам начал замечать то, что ударило по нему сильнее боли. В перерывах между его приступами Сяо Синчэнь подходил к Сун Ланю. Он просто клал руку ему на плечо, и Сун Лань накрывал её своей ладонью, безмолвно передавая поддержку. Они делили одну чашку воды, и Синчэнь поправлял сбившиеся волосы друга с такой естественной нежностью, что Сюэ Ян замирал, боясь дыхнуть. Он видел, как Сун Лань укрывал спящего Синчэня своим плащом. Это не было прелюдией к «плате», это не было использованием. Это была забота. Чистая, бесполезная в мире Сюэ Яна, но невыносимо красивая. «Значит, можно просто… держать за руку? — пронеслось в его лихорадочном мозгу. — Просто сидеть рядом, потому что тебе дорог человек, а не его дыры?» Сюэ Ян отвернулся к стене, не с силпх дальше этого видеть. На долю секунды в нем промелькнуло что-то пугающе детское, беззащитное, прежде чем он снова спрятался за маской злобы. Он впервые осознал, что мир, который он ненавидел, скрывал от него нечто, чего у него не смогли бы отобрать даже на самой темной улице, если бы кто-то просто научил его любить. Синчэнь долго молчал, переваривая услышанное. Образ жестокого убийцы, вырезавшего клан Чан, никак не вязался с этой картиной бесправного существования на самом дне. Он подбросил веток в очаг, и искры взметнулись вверх, на мгновение осветив глубокие тени под глазами Сюэ Яна. Наконец он решился продолжить их разговор: — Но если ты знал, что всё закончится именно так… — голос Синчэня звучал приглушенно, почти болезненно. — Зачем ты шел на это снова и снова? Зачем позволял? Сюэ Ян издал резкий, лающий смешок, от которого у него тут же перехватило дыхание. — «Зачем шел»? Даочжан, ты правда такой святой или просто притворяешься? Я — омега. На улице это не выбор, это клеймо. Ты либо под кем-то, либо мертв. А чаще — и то, и другое по очереди. — Но есть же подавляющие средства, — вмешался Сун Лань. Он уже не спал, а сидел, прислонившись к стене, и слушал их разговор с тяжелым лицом. — Даже в самых бедных лавках можно достать травяные сборы, которые… — Которые работают, только если их принимать строго по дням цикла! — огрызнулся Сюэ Ян, перебивая его. — А у меня из-за этого «неправильного строения» цикл скачет как бешеный пес. Никакие травы не угадают. Вот пару месяцев назад опять неудачно «попал»… Думал, пронесет, раз внутри всё равно всё мертвое. А оно видишь как — зацепилось. Он с ненавистью посмотрел на свой живот, скрытый окровавленной тканью. — Зацепилось только для того, чтобы ты, — он ткнул скованным пальцем в сторону Сун Ланя, — вышиб из него дух. Иронично, правда? Сначала меня используют как вещь те, кому плевать, а потом приходят «благородные заклинатели» и наводят порядок, добивая то, что осталось. Сун Лань отвел взгляд, чувствуя, как его собственная праведность рассыпается в прах. Он всегда считал, что мир делится на черное и белое, на преступников и их жертв. Но перед ним сидел человек, который был и тем, и другим одновременно — чудовищем, рожденным из боли, которую никто никогда не пытался унять. Синчэнь снова протянул чашку с отваром. — Пей. Скоро его действие усилится и боль тоже. Тебе будет очень больно, Сюэ Ян. — К боли мне не привыкать, — буркнул тот, жадно припадая к краю чашки. — Главное — вычистите из меня это. Я хочу снова быть легким.

***

Часы в хижине тянулись бесконечно. Прошла ночь, затем день, потом еще одна ночь… За это время воздух стал тяжелым, пропитанным запахом горьких трав, пота и крови. Сюэ Ян, обессиленный приступами боли, внезапно замер, вцепившись пальцами в солому. Его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. — Даочжан… — прохрипел он, едва шевеля губами. — Подставь… что-нибудь. Быстрее. Синчэнь вскочил, лихорадочно оглядываясь. В углу нашлось лишь старое, помятое деревянное ведерко. Он едва успел подставить его, как тело Сюэ Яна сотряс последний, самый мощный спазм. Пленник выгнулся, закусив губу до крови, и с тяжелым всплеском всё закончилось. Окровавленный плод, размером с небольшой мандарин, выпал в ведро. В ту же секунду в нос Синчэню ударил тяжелый, сладковато-тленный запах — густой аромат лесных грибов, который ни с чем нельзя было спутать. Это был запах разложения, начавшегося еще до того, как Сун Лань нанес свой удар. Синчэнь опустил взгляд. На дне ведра лежало маленькое, пугающее тельце. Оно было не розовым, как у живого существа, а черно-фиолетовым, испещренным мертвенно-белыми пятнами. Стало очевидно: плод погиб несколько дней назад. Удар Сун Ланя лишь спровоцировал выход того, что уже отравляло Сюэ Яна изнутри. Синчэнь смотрел на это с нескрываемым ужасом. Он осознал, что Сюэ Ян всё это время — и во время боя, и во время их пути — носил в себе смерть, буквально гния заживо. Сюэ Ян бессильно откинулся на стену. Несмотря на изнеможение, он покосился в ведро и издал слабый, надтреснутый смешок. — Видишь, Синчэнь? — прошептал он, закрывая глаза. — Я же говорил… природа со мной пошутила. Даже смерть во мне пахнет лесом, а не жизнью Синчэнь долго смотрел на содержимое ведра, чувствуя, как холод пробирается под ребра. Запах лесной сырости и тлена заполнил хижину. Он осторожно прикрыл ведро чистым куском ткани и повернулся к Сюэ Яну. Тот лежал, тяжело дыша, его лицо казалось вырезанным из кости. — Чэнмэй, — тихо позвал Синчэнь, впервые обратившись к нему по имени. — Я… я похороню это? Сюэ Ян приоткрыл один глаз. В его взгляде не было ни капли скорби, только бездонная, выжженная усталость. — Как хочешь, — бросил он, едва шевеля губами. — Мне-то что. Можешь хоть в реку выбросить. Синчэнь замялся, чувствуя, что должен сделать что-то еще, придать этому ужасу хоть крупицу человеческого достоинства. — Может… сделать табличку? Написать имя? Сюэ Ян вдруг коротко и злобно хмыкнул, скривив рот в подобии своей прежней ухмылки. — Не нужно. Много чести для того, кто даже не пискнул. Хотя… — он сделал паузу, и его глаза недобро блеснули в полумраке. — Если тебе так охота, напиши: «Последний из клана Чан». Синчэнь замер. Воздух в легких словно застыл. Он перевел взгляд с пленника на Сун Ланя, который стоял в тени, побелев от этого откровения. — Чэнмэй… так ты поэтому?.. Весь этот кошмар в поместье… из-за этого ребенка? — Хватит! — Сюэ Ян резко дернулся, цепи звякнули о столб, и он поморщился от вспышки боли в животе. — Не хочу больше об этом. Уноси и закапывай. С табличкой или без — мне плевать. Просто убери это отсюда. Он отвернулся к стене, подтянув колени к груди, и затих. Синчэнь осторожно подошёл и укрыл его своим плащом, затем медленно поднял ведро. Теперь он знал правду: месть Сюэ Яна клану Чан была не просто актом безумия, а кровавой расплатой за ту самую «неудачную встречу» несколько месяцев назад, которая закончилась смертью внутри него.

***

Синчэнь вернулся в хижину, когда рассвет только начал пробиваться сквозь щели в дверях. Его одежды были влажными от росы, а в руках он бережно держал охапку свежих, горьковато пахнущих трав. — Цзычэнь, я нашел всё необходимое, — тихо произнес он, подходя к очагу. — Он очень слаб, и ему всё еще больно. Сварю зелье, чтобы восстановить силы и унять жар. Нужно, чтобы он хотя бы немного пришел в себя, иначе дорога до города его убьёт. Сун Лань молча кивнул и помог Синчэню вновь разжечь огонь. Пока вода закипала, они сидели рядом. Синчэнь, измотанный бессонной ночью, на мгновение прислонился плечом к другу, и Сун Лань, не задумываясь, приобнял его, согревая и передавая молчаливую поддержку. Его рука на мгновение задержалась на волосах Синчэня, поправляя выбившуюся прядь. Это было так просто, так естественно, что они даже не заметили, как за ними наблюдает пара лихорадочно блестящих глаз из темного угла. Сюэ Ян смотрел на них сквозь ресницы, замирая от каждого жеста. В его мире прикосновение всегда означало либо удар, либо грубое требование. Вид того, как один человек может просто баюкать руку другого, как они делят усталость на двоих без единого слова, вызывал в его груди странную, невыносимую судорогу. Когда Синчэнь подошел к нему с новой чашкой отвара, Сюэ Ян послушно выпил его и снова отвернулся к стене, натягивая на плечо край плаща Сиечэня. В хижине воцарилась относительная тишина. Через некоторое время Сун Лань, проверяя путы, услышал едва уловимый звук — прерывистый, глухой всхлип. Плечи пленника под старой тканью мелко дрожали. Сюэ Ян плакал — тихо, почти беззвучно, стараясь не выдать себя, уверенный, что в полумраке его никто не видит.Сун Лань замер и обернулся к Синчэню. Тот тоже услышал. Они переглянулись, и в глазах Синчэня отразилась глубокая печаль. — Видимо, осознание всё же пришло, — шепотом отозвался Синчэнь, печально глядя на скорчившуюся фигуру. — Каким бы жестоким он ни был, потеря ребенка… даже такого… это слишком тяжело. Видишь, он оплакивает его. Они и представить не могли, что Сюэ Ян плачет вовсе не по «последнему из клана Чан». Он плакал от осознания того, что за всю свою жизнь он ни разу не чувствовал того тепла, которое эти двое дарили друг другу просто так, по праву любви, о существовании которой он узнал только в этой гнилой хижине. Синчэнь подошел почти бесшумно, его белые одежды скользнули по соломе, как легкий туман. Он опустился на колени рядом с содрогающейся фигурой Сюэ Яна, не делая резких движений. Сюэ Ян замер, почувствовав чужое присутствие. Он судорожно вздохнул, поспешно вытирая лицо краем плаща, и, не оборачиваясь, бросил хрипло, стараясь вернуть голосу привычную колючую твердость: — Что, опять отвар? Даочжан, я только что его пил, у меня в животе уже целое озеро этой горькой дряни… Он ожидал очередного наставления или холодного взгляда Сун Ланя, стоявшего поодаль. Но вместо этого почувствовал, как на его плечо легла теплая, невесомая ладонь. Синчэнь осторожно, словно боясь спугнуть, приобнял его за плечи, сокращая ту невидимую пропасть, что разделяла их всё это время. Сюэ Ян вздрогнул, как от удара током. Он весь напрягся, готовый оттолкнуть, укусить, огрызнуться, но пальцы Синчэня лишь крепче сжали его плечо, даря ту самую близость, за которой он наблюдал со стороны. — Плакать не стыдно, Чэнмэй… — шепнул Синчэнь ему прямо на ухо, и в его голосе было столько искреннего сострадания, что защитные барьеры Сюэ Яна на мгновение дали трещину. — Потерять кого-то, кто был частью тебя — это великое горе. Не прячь его. Сюэ Ян хотел закричать, что он плачет не по мертвому плоду, не по «последнему из Чанов», а по той выжженной пустыне внутри себя, которую Синчэнь только что коснулся своим светом. Он хотел сказать, что ему больно от того, как Синчэнь накрыл его своим плащом, от того с каким сочувствием он на него смотрит, от того, что его обнимают впервые в жизни не ради выгоды. Но вместо слов из его груди вырвался лишь новый, еще более надрывный всхлип. Он уткнулся лбом в колено Синчэня, пряча лицо, и его руки, скованные цепями, вцепились в белоснежную ткань чужого ханьфу, оставляя на ней грязные и кровавые следы. Сун Лань, наблюдавший за этой сценой от двери, медленно отвел взгляд в сторону темного леса. Он всё еще не мог простить Сюэ Яна, но в этот момент он впервые перестал видеть в нем только зверя.

***

Прошла еще пара дней пока Сун Лань и Синчэнь, так и не дождавшись существенного улучшения в самочувствии пленника, решились отвезти его в город и показать целителю. Везли медленно и очень осторожно поэтому дорога заняла почти весь день. Сюэ Ян, укрытый плащом Синчэня, лежал на дне старой телеги, которую где-то достал Сун Лань. В пути он почти не открывал глаз, лишь изредка вздрагивая на ухабах. Сам Сун Лань шел впереди, крепко сжимая вожжи, а Синчэнь не выпускал руки пленника, передавая ему крохи духовной энергии, чтобы тот не впал в окончательное беспамятство.

***

Целитель, старик с глубокими морщинами и проницательным взглядом, долго осматривал Сюэ Яна за ширмой. Когда он вышел к даосам, его лицо было суровым, а руки он вытирал полотенцем с какой-то особенной, тяжелой медлительностью. — Вы привезли его вовремя, — начал старик, присаживаясь за стол. — Еще день, и лихорадка забрала бы его. Но то, что я увидел… Синчэнь подался вперед, его пальцы нервно переплелись. — Он говорил о своем строении. Что он не может выносить… Это правда? Целитель тяжело вздохнул и кивнул. — К сожалению, он не лгал. Внутри всё изрезано старыми шрамами, ткани срослись неправильно. Это не природный дефект, почтенные даосы. Это следствие жестокого, систематического насилия, перенесенного им еще до начала течек в раннем детстве. Первая беременность, закончившаяся выкидышем, случилась, похоже, едва ли не в первую его течку. Его тело пыталось зажить, как могло, но такие травмы в столь юном возрасте… они ломают саму суть омеги. Сун Лань резко отвернулся к окну, желваки на его лице заходили ходуном. Он вспомнил каждое слово Сюэ Яна в хижине, каждый язвительный комментарий о «норме жизни» на улице. Теперь это не было бахвальством преступника — это был медицинский факт, задокументированный шрамами на плоти. — Он зачинает, потому что природа берет свое, — продолжал целитель, — но как только плод начинает расти, шрамы не дают матке растягиваться. Происходит разрыв или отторжение. Каждый раз это маленькая смерть для него самого. Синчэнь почувствовал, как по щеке скатилась холодная слеза. Он представил маленького ребенка, брошенного в канаву, которого ломали взрослые люди, лишая его даже возможности когда-нибудь иметь нормальную жизнь. — Мы можем ему помочь? — тихо спросил Синчэнь. — Я дам мази и укрепляющие составы, — ответил старик. — Но душу я не лечу. Его тело — это карта его боли. И, боюсь, он помнит каждое мгновение, когда эти шрамы наносились.

***

Сюэ Ян лежал на чистых простынях в комнате при лечебнице, бледный и осунувшийся, но в его глазах снова начал разгораться привычный колючий огонек. Он наблюдал, как Синчэнь пересчитывает монеты, чтобы расплатиться с помощником целителя за принесенный обед. — Вот охота же вам было со мной возиться, — прохрипел Сюэ Ян, криво усмехаясь. — Столько хлопот, целителю платить… Тратить на меня духовные силы и время. А потом всё равно ведь в тюрьму сдавать. Смысл лечить то, что пойдет под топор или сгниет в кандалах? Сун Лань, стоявший у окна, медленно повернулся. Его взгляд, прежде полный холодного презрения, теперь был подернут пеленой тяжелых раздумий. — Лежи, — коротко бросил он, и в его голосе больше не было прежней стали. — Тебе надо поправляться. Синчэнь подошел к кровати и поправил одеяло, игнорируя попытку Сюэ Яна отстраниться. — А насчет тюрьмы… — Сяо Синчэнь запнулся, подбирая слова. — Знаешь, Чэнмэй… после того, что мы узнали… Я считаю, что ты имел право отомстить за ту обиду, что тебе нанесли. Хоть, может, и не стоило делать это так жестоко. Сюэ Ян замер. Он ожидал моралей, цитат из кодекса праведности, проклятий в свой адрес. Но это тихое признание его права на гнев ударило по нему сильнее, чем удар в живот. — «Обида»… — эхом повторил он, и его губы задрожали в странной, почти болезненной гримасе. — Слово-то какое нашел, даочжан. «Обида». Это когда конфету отобрали или в грязь толкнули? Он прикрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого простого, человеческого слова. Всю жизнь его «обиды» были кровавыми ранами, которые никто не считал важными. И то, что человек, которого он презирал за святость, признал его право на боль, лишило Сюэ Яна последнего оружия — его ненависти ко всему миру. В комнате пахло лечебными мазями и горьким дымом благовоний. Сюэ Ян лежал неподвижно, глядя в потолок, и в этом полумраке его лицо казалось совсем юным, если не считать жесткой складки у рта. — Чэнмэй, — тихо позвал Синчэнь, присаживаясь на край кровати. — Те другие случаи… о которых ты говорил в хижине. Они тоже были… по той же причине? Из-за мести? Сюэ Ян резко дернул плечом, словно стряхивая невидимую руку. Его глаза недобро сверкнули. — Не буду об этом. Не хочу. Слишком много в мире похотливых альф, которые только и рады воспользоваться, если рядом окажется омега в течке. Для них это просто забава, удачный случай… — он осекся и сжал кулаки поверх одеяла. — Какая теперь разница? Считай, что я просто платил миру его же монетой. Синчэнь не отвел взгляда. В его глазах не было осуждения, только бесконечная, тихая печаль. — Целитель сказал, что всё еще можно поправить, — мягко произнес он, накрывая ладонью сцепленные пальцы Сюэ Яна. — Есть долгое лечение, особые настои и иглоукалывание. Он говорит, это поможет тебе наладить цикл. Чтобы он стал предсказуемым. Чтобы ты больше никогда… не попадал в такие ситуации против своей воли. Сюэ Ян замер. Он привык, что его тело — это либо инструмент для убийства, либо объект для чужого удовлетворения. Мысль о том, что его можно «починить», что он может перестать быть заложником собственной биологии и чужой похоти, была слишком дикой, почти пугающей. — Лечение? — он горько усмехнулся, хотя в голосе проскользнула надежда, которую он отчаянно пытался скрыть. — Даочжан, ты правда думаешь, что после всего, что я сделал, я заслуживаю того, чтобы быть… нормальным? Чтобы у меня что-то наладилось? — Каждый заслуживает права не быть жертвой, — подал голос Сун Лань от двери. Он смотрел на Сюэ Яна без прежней ярости, лишь с тяжелым, выстраданным пониманием. Сюэ Ян отвернулся к стене, чувствуя, как к горлу снова подкатывает комок. Эти двое рушили его мир куда эффективнее, чем любые пытки, заставляя его верить в то, чего он всегда был лишен. Сун Лань подошел к кровати и посмотрел прямо в глаза Сюэ Яну. В этом взгляде больше не было жажды немедленной расправы, лишь горькое, тяжелое признание. — Не могу сказать, что ты во всем прав, Чэнмэй, — голос Сун Ланя звучал глухо, но отчетливо. — Кровь невинных в поместье Чан навсегда останется на твоих руках. Но… я тебя понимаю. Даже не знаю, как сам бы себя повел, окажись в такой ситуации. Поэтому не мне тебя судить. Гнев — это пламя, которое трудно потушить, когда тебя годами лишают права даже на собственное тело. Сюэ Ян замер, его дыхание сбилось. Услышать такое от «непоколебимого» Сун Ланя было сродни грому среди ясного неба. Синчэнь мягко коснулся плеча друга, благодарный за эту честность, и снова обратился к пленнику: — Мы приняли решение. Мы оставим тебя здесь, у целителя. Мы оплатим твое пребывание и лекарства на первое время. Если ты все еще нам не веришь и хочешь бежать — пожалуйста, — Синчэнь едва заметно грустно улыбнулся. — Но подумай: в твоем состоянии далеко тебе не убежать. Любой неосторожный шаг — и кровотечение начнется снова. Так что лучше просто спокойно отлеживайся и лечись. Дай своему телу шанс восстановиться. Сюэ Ян молчал. Он смотрел на них обоих — на белое и черное, на двух людей, которые должны были стать его палачами, а стали единственными, кто разглядел в нем человека за нагромождением грехов. — Оставляете меня? — наконец выдавил он, и в его голосе проскользнула непривычная растерянность. — Без кандалов? Без стражи? — Мы вернемся за тобой через неделю, — ответил Сун Лань, направляясь к выходу. Когда даосы уже стояли в дверях, Сюэ Ян вдруг окликнул их. В его голосе не было привычного вызова, лишь странная, глухая настойчивость. — Постойте. Если случится так, что… всё же дойдет до суда, — он сглотнул, не глядя на них, — могу я вас попросить? Молчите об этом. Сун Лань остановился, полуобернувшись. Синчэнь подошел ближе к кровати. — О чем именно, Чэнмэй? — мягко спросил он. — Обо всем этом, — Сюэ Ян неопределенно махнул рукой в сторону своего живота. — Мне плевать, будет это считаться смягчающим обстоятельством или нет. Пусть меня казнят за убийство сорока шести человек, пусть считают безумцем или зверем. Но истинных мотивов никто не должен знать. Ни единая живая душа вне этой комнаты. Даже если меня об этом спросят напрямую — буду всё отрицать. Он поднял взгляд, и в нем промелькнула почти звериная гордость, перемешанная со смертельной усталостью. Для него признание себя жертвой было хуже любого приговора; это означало окончательно расписаться в собственной слабости перед миром, который он так отчаянно пытался подчинить.Синчэнь долго смотрел на него, и в его глазах отразилось глубокое, печальное понимание. — Хорошо, — тихо пообещал он. — Мы сохраним твою тайну. Я понимаю… Тяжело страдать от чужого насилия и уж тем более признавать это публично. Мы скажем лишь то, что сочтем нужным для правосудия, не касаясь твоей личной боли. Сюэ Ян облегченно выдохнул, и его плечи заметно расслабились. — Спасибо, — едва слышно бросил он, отворачиваясь к окну. Даосы вышли, оставив его наедине с тишиной. Сун Лань первым нарушил молчание, когда они уже спускались по лестнице лечебницы. — Он хочет сохранить достоинство даже в петле. — Нет, Цзычэнь, — покачал головой Синчэнь. — Он просто хочет, чтобы его боль принадлежала только ему. И это меньшее, что мы можем для него сделать.