Бремя божественного похмелья

Утро встретило меня удивительно свежо. Я села на футоне, протёрла глаза. Никакой тяжести в голове. Никакого похмелья. Вообще. Наоборот, тело ощущалось лёгким, будто внутри вместо крови — тот самый божественный нектар, который мы вчера уничтожили. Всё же змей мастер своего дела. А ещё от этого чудо напитка мне срывало башню только в путь. Хоть мне и казалось, что ко всему спирту в меня уже иммунитет выработался. К божественному видимо нет. Будем исправлять. Я посмотрела рядом. Мизуки спал, крепко обнимая пустую бутыль из-под сакэ. Выглядел он мирно и даже мило, если забыть, что вчера пытался меня утопить. — Ты ж моя булка, — сказала я змею, поцеловав два пальца и приложив их ему на лоб. Он что-то пробурчал во сне. Я выбралась из комнаты с чистой душой. Но на выходе меня ждала гроза. Томоэ припёр меня к стенке в коридоре. Навис сверху, загораживая свет. Лицо каменное. Я не дожидаясь вопроса улыбнулась: — С добрым утром, господин хранитель. У этого буки ни один мускул не дрогнул. Я уставилась на него. Точно не с той ноги встал. — Эй, Томоэ, ты не заболел ли часом? — Я думаю, мне будет уместнее задать тебе этот вопрос, — голос холодный, как лёд. — Ты усыпила меня, — начал он, перечисляя пункты обвинения на пальцах. — Пошла одна к ЭТОМУ. — Он кивнул в сторону спальни, где храпел Мизуки. — Неизвестно что с ним делала там. И после решили выпить как старые добрые друзья. А сейчас, что я вижу? Я изогнула бровь в непонимании. — Ты считай поцеловала его? Скажи прямо, у тебя новый хранитель или ты просто меняешь их как перчатки? Пока я слушала, голова пухла от информации. И я поняла одно. Он... ревнует. Серьёзно? Сам Томоэ Дикий лис гроза ёкаев, ревнует? Он продолжал бубнить что-то недовольно. Я не вникала даже в суть. Я думала: «Так ты ревнуешь, лис. Абсолютно точно!» — Не неси чушь! — огрызнулся он, будто прочитав мысли. Я молча обняла его, погладив по спине. — Эй, ну ты чё взвёлся? Мизуки хороший парень. Я почувствовала, как он напрягся под моими руками. — Но хранитель то ты, — и я ткнула его пальцем в грудь. Томоэ понял, что был не прав, накричав на меня. Но ничего не сказал. Лишь посмотрел мне в глаза и хмыкнул. Но по-доброму. — Эй, ну не серчай, он реально душка, — добавила я. Он не обернулся, ушёл на кухню. *** За завтраком атмосфера была накалена до предела. Томоэ сидел, демонстративно игнорируя Мизуки, который уютно устроился напротив и смаковал рис. — Тебе здесь не рады, — бросил лис, не поднимая глаз от чашки. Мизуки лишь ухмыльнулся, сверкнув клыками: — Не рад лишь лис. Госпожа сказала иначе. Томоэ сжал палочки так, что они хрустнули. — Богиня заслуживает лишь лучшего хранителя. И он у неё уже имеется! Я слушала, слушала, и мне надоело. — Довольно! — крикнула я, стукнув ладонью по столу. И о чудо — все заткнулись. — Я тут папочка! — заявила я, обводя их взглядом. — Я, и только я, решаю, кто здесь будет кантоваться. Меня смерил восторженный взгляд змея и недовольный лиса. Он понял, чем пахнет. — По моему царскому указу Мизуки останется у нас. Тот явно был рад. Лис же кипел от злости. — Возражения не принимаются! Змея поселили в дальней комнате. Ну а что? Он реально душка и саке делает обалденное. Лис же устроил мне бойкот. Ну и больно надо. Он не говорил со мной ни день, ни два, ни три. Я ходила в школу, он тоже, чтобы не пересекаться со змеем дома. Мы сидели за соседними партами, но молчали как сычи. Он не просто сердился. Он бычил. По-настоящему. Уперся рогом и не желал идти на контакт. Я сдалась первая. *** Десятый день. Мы шли домой со школы. Небо затянуло тучами, начался дождь. Я не выдержала. Остановилась у стены школьного двора и прижала его к ней. — Да сколько можно дуться?! — выпалила я. — Ты как напыщенная девица! Что с тобой не так?! Где твои рассудительность и язвительность?! Я прижала его к стенке. — И хватит молчать! Не все должны прогибаться под тебя! Он молчал. Смотря насквозь, поверх моей головы. Упрямый лис. Я сбавила гонор. Голос дрогнул. — Ну скажи хоть что-нибудь, — сказала чуть тише. — Прости, ладно. Я не хотела задеть твоё хрупкое эго. Он молчал, смотря на меня как на червя. Мне было больно очень. Я за столько лет открылась кому-то, а этот кто-то просто плевать хотел на меня и мои чувства. — Да скажи хоть слово, — взмолилась я, уткнувшись ему в плечо. Гордость испарилась остались лишь боль, что щемила сердце и недосказанность, что жгла внутренности, образуя ком в горле. Шёл дождь. Холодные капли стекали по волосам. — Мне больно от твоего молчания. Очень, — шептала я. Одинокая слеза скатилась с щеки, смешиваясь с дождём. — Прошу... Если я тебе надоела, так и скажи. Но не оставляй ложных надежд, — голос был на грани слышимости. — Ты мне дорог. Не как хранитель. Как семья... И твоё равнодушие оно ранит больнее всего. Если бы ты кричал, было бы не так больно. Но ты просто молчишь, даря лишь безразличие. Слова лились водопадом. Я тихо всхлипнула, стоя уткнувшись ему в рубашку и глотая слёзы. — Если я тебе противна и ты не хочешь иметь со мной ничего общего... просто скажи. Я пойму. Но не молчи, пожалуйста... Слёзы хлынули из глаз, промачивая ткань его форменной рубахи. *** Я бычил. Правда, сильно. Не знаю, с чем это связано. Может, с тем, что всё решили без меня, не спросив. А может, чем-то большим, чего я не хотел признавать даже сам себе. Чувство, что меня подвинули. Что я стал не нужен. Я объявил Дзи бойкот. Просто молчал. Она, казалось, и не возражала. Мы молчали вторую неделю. Ходили в школу, сидели рядом, но тишина между нами стала стеной. Я не решался признать поражение в своей молчаливой войне. Думал, пусть сама поймёт. А ей... Я не знаю, что руководило ею. Это был десятый день. Дождь лил как из ведра. Она прижала меня к стене. Я слушал её монолог и понимал, что своим упрямством ранил её не по-детски. Она сначала кричала, возмущалась. А после начала уже молить о том, чтобы я проронил хоть слово. Я и не думал, что ей настолько плохо. Что моё молчание так её гложет. Последней каплей стали её слова, сказанные шёпотом мне в грудь: "Если ты не хочешь иметь со мной ничего общего, просто скажи, я пойму" Моя рубашка промокла насквозь под дождём. Но там, куда она уткнулась носом, она пропиталась сильнее всего. Она плакала. Моя Госпожа плакала из-за меня. Из-за моей гордыни. Я сам, того не осознавая, причинял ей боль. От шока я не мог вымолвить и слова. Я еле отмер. Просто обняв её, я уткнулся ей носом в макушку, шепча: — Прости... Не знаю, сколько раз я сказал это. На большее меня не хватало. Дзиё так и стояла, обмякшая. Я обнимал её, а дождь лил не переставая. Опомнившись, я снял свой пиджак и накинул на неё. — Домой, — тихо сказал я. Телепортация. Мы появились прямо на крыльце храма. Змей свалил куда-то утром, сказав, что сегодня его не ждать. Под крышей, где было сухо, я аккуратно приподнял пальцами её подбородок и посмотрел ей в глаза. Глаза, что раньше смотрели с вызовом, с насмешкой, сейчас были красными от слёз. «Что же я наделал» крутилось в голове. Женские слёзы меня не трогали никогда раньше. Никогда. Раньше. Но увидев слёзы на её лице, я поклялся себе, что не позволю этим глазам больше плакать. Никогда. Я молча стёр большим пальцем дорожки слёз на её щеках. Вода была холодной, её кожа — горячей. Я посмотрел в глаза. — Прости, — сказал я снова. И поцеловал её. Нежно. Вкладывая в поцелуй всё, что вертелось на языке. Всю недосказанность. Все извинения. Весь страх потерять её, который я прятал за молчанием. Она ответила. Робко. Боязливо. Когда я отстранился, то обнял её крепко-крепко. Боясь отпустить. И, опаляя её ухо дыханием, произнёс: — Никогда больше не смей реветь. Слышишь? Ни из-за кого. Тем более из-за меня. Я молча отнёс её в дом. Переодел в сухое. Напоил горячим чаем. Она молчала. Но это было уже не то холодное молчание, коим я кормил её. Это же было тихим. Понимающим. Благодарным. Мы сидели на веранде, слушая шум дождя. Я смотрел на её профиль. Она грела ладони о чашку. Всё встало на свои места. Я был идиотом. Упрямым, самовлюблённым идиотом. Но я исправлюсь, обещаю ради неё. Дзиё робко положила голову мне на плечо. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Дзиё? — позвал я тихо. Она не подняла головы, лишь чуть сильнее прижалась. — Я здесь, — сказала она едва слышно. И улыбнулась. Слабо, но искренне. Я выдохнул, обнимая её свободной рукой. Всё будет хорошо. Теперь я точно знал.