resurrection

🎵 HIM — resurrection

you kissed my lips with those once cold fingertips you reached out for me and, oh, how you missed you touched my face and all life was erased you smiled like an angel (fallen from grace)

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Я не помню ни дня, ни мгновения, когда это случилось. Не было вспышки, не было какого-то озарения, не было того единственного взгляда, после которого мир переворачивается с ног на голову. Любовь к нему медленно просачивалась сквозь щели, пока я думала, что всего лишь привыкаю к хорошему человеку. Это происходило в паузах между словами, в случайных прикосновениях, в тех вечерах, когда мы просто сидели рядом и молчали. День за днём, час за часом, пока я не поняла, что он стал тем, без кого я больше не мыслю собственного существования. С ним было легко. Странно, наверное, говорить о лёгкости в нашем мафиозном мире, но рядом с ним даже эта жестокая реальность переставала казаться такой уж невыносимой. Он был спокоен, как гладь океана перед рассветом, всегда собран, и в его присутствии растворялся любой хаос. Вся наша банда подчинялась этому странному умиротворению, которое он излучал, сам того не замечая. Я искренне надеялась, что он слеп к тому, что творилось у меня внутри. Я ужасно боялась спугнуть его своим теплом и разрушить дистанцию, которая позволяла мне просто быть рядом. Но в тихие вечера, когда он вдруг оказывался слишком близко или его пальцы задерживались на моём запястье дольше необходимого, я ловила себя на мысли: а не ищет ли он этого сам? Не поэтому ли мы так часто остаёмся вдвоём совершенно случайно?

Нет-нет!

Это всего лишь надежда, которая рядится в одеяния реальности.

Так всегда бывает, когда теряешь голову.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Он появился в моей жизни, когда та уже не стоила и ломаного гроша, в самые чёрные дни, когда я перестала ждать помощи от кого бы то ни было. Я помню ту ночь в Неаполе. Город спал, набережная опустела, только волны лениво лизали камни да фонари дрожали жёлтым светом, отбрасывая длинные тени. Я стояла на самом краю, сжимая в онемевших пальцах пистолет и горько рыдала. Кровь из разбитого носа текла по губам, смешивалась со слезами, и я чувствовала её металлический вкус. Я потеряла всё. Во всех смыслах. И вот, когда ствол уже коснулся виска, а палец нащупал спусковой крючок, я не увидела смысла тянуть дальше. Рука противно дрожала, живот скрутило спазмом, и на секунду мне показалось, что меня вывернет наизнанку прямо здесь, под этими равнодушными неаполитанскими звёздами. — Сеньорина? Голос прозвучал в нескольких шагах позади, тихий и спокойный. Я помню ту секундную ненависть к человеку, который посмел прервать моё прощание с миром. Как же некстати! Он не дал мне уйти в пустоту, которая тогда казалась единственно возможным освобождением. Сейчас же, конечно, я понимаю: ко мне явился сам ангел. Не в белых одеждах и не с золотым нимбом, а в тени фонаря, с вопросом, который спас мне жизнь. Я опустила пистолет и медленно повернулась. — Не подскажете, который час? Я напряглась, внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Сколько я слышала этих историй? Кто-то спрашивает время, ты отвлекаешься на часы, и всё — удар, темнота, грабёж, а может, что похуже. Но потом я выдохнула. Какая, в сущности, разница? Я всё равно собралась умирать. И если этому человеку суждено стать моим палачом, значит, так даже проще. Не придётся пачкать собственные руки. Я взглянула на наручные часы, но слёзы застилали глаза, и стрелки расплывались в мутном мареве, отказываясь складываться в хоть сколько-нибудь понятные цифры. — Д... Д-два... Нет, час... Мой голос ломался, превращая слова в бессвязное бормотание. Цифры на циферблате плясали, сливались, и я никак не могла понять, где короткая стрелка, а где длинная, где часы, а где минуты. Я вдруг почувствовала, как из моей руки аккуратно забирают пистолет. Пальцы разжались сами собой. Я резко подняла голову и сквозь пелену слёз посмотрела на фигуру перед собой. В тусклом свете ночных фонарей предо мной стоял совсем молодой юноша примерно моего возраста. Он спрятал пистолет за пазуху и протянул мне носовой платок. — Сеньор, н-не нужно, я его запачкаю, — с трудом выдавила я, понимая, как глупо звучат мои слова. — Мне казалось, носовые платки для того и нужны. Я всё-таки взяла этот несчастный клочок ткани и прижала к разбитому носу. Затем на мои плечи опустился пиджак. Чёрный, с причудливым каплевидным узором, ещё хранивший тепло своего хозяина. На улице было холодно, осенний ветер дул с залива, пробирая до костей, и этот пиджак стал первой за долгое время вещью, которая согрела меня по-настоящему. Сам юноша остался в одной тонкой рубашке, и в моменте мне стало так стыдно и неловко. — Нет, не стоит! Это Ваше... Я уже собралась снять пиджак, но крепкие руки опустились на мои плечи, настойчиво удерживая на месте. — Давайте поговорим. — Нет, сеньор, послушайте! — слёзы снова хлынули потоком. — Вот Вы сейчас отговорите меня лишать себя жизни, тем самым Вы спасёте меня, но мне совершенно нечем Вам отплатить! У меня ни гроша за душой, я никак не смогу отблагодарить Вас... Верните мне пистолет, пожалуйста! Последние слова прозвучали жалко и потерянно. Я сама не знала, чего хочу больше. Чтобы он послушался и ушёл? Или чтобы остался и доказал, что не всё ещё потеряно? — Откуда он у Вас? — спросил юноша, не обращая внимания на мою истерику. — Это моего покойного отца. Он был связан с преступным миром, и... — я помотала головой, прогоняя воспоминания, которые не имели права появляться здесь и сейчас. — Верните мне оружие... Я опустила голову и с силой проглотила ком в горле. — А, вот оно что... Так даже интереснее, — он убрал руки в карманы брюк. — Пойдёмте со мной. Прошу Вас. Юноша слегка приобнял меня за плечо, его ладонь легла надёжной тяжестью, и он уже сделал шаг, увлекая меня за собой, но отчаяние оказалось сильнее. Мои ноги подкосились, и я просто рухнула на асфальт, прямо на колени. Следом из груди вырвался такой громкий и надрывный плач, что, казалось, его должно быть слышно на другом конце города. — У меня ничего нет для Вас! — всхлипы перебивали слова. — Я не смогу Вас отблагодарить! У меня ничего... совсем ничего нет! Я кричала это в пустоту, срывалась на истерику. Он не стал меня поднимать и уговаривать, только неспешно опустился рядом на колени. И обнял. Крепко-крепко. Я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань. Он совершенно не боялся, что я запачкаю его кровью и слезами, не отстранялся, не морщился. Его рука принялась мягко и успокаивающе гладить меня по волосам. Я не помню, как долго мы сидели тогда на холодном асфальте. Минуты растянулись в бесконечность, слёзы лились и лились, а он не ослаблял объятий ни на секунду. Терпеливо и молча ждал до тех пор, пока мои плечи не перестали вздрагивать, пока дыхание не выровнялось и пока я сама не нашла в себе силы поднять голову и вытереть мокрое лицо. — Меня, кстати, Бруно зовут,— он улыбнулся не то с нежностью, не то с сочувствием.

Это имя теперь навсегда вырезано, выжжено, выбито большими буквами в моём сердце, и ни одному хирургическому ножу туда ныне не добраться: слишком далеко запрятано и слишком бережно хранимо.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

— Бруно, ты как себя чувствуешь? Ты не притронулся к ужину. В тот вечер, по правде говоря, я тоже мало что съела. В конце концов, не каждый день предаёшь босса мафии. После этого заявления Бруно мы все были как на иголках, но почти все из нас решились следовать за ним. Кроме Фуго — он остался на берегу, и никто не смел его винить. У каждого своя черта, за которую не переступить, и его решение было достойно уважения, как бы больно от этого ни было. Я не колебалась ни секунды, ведь когда-то поклялась себе, что последую за своим лидером хоть на край света. В лодку я села первой, даже не оглянувшись на берег, который с каждой секундой становился всё меньше и меньше, пока не превратился в тонкую ниточку на горизонте. Я всё думала о том, что же произошло с Бруно в соборе Сан-Джорджо-Маджоре. Он заметно побледнел, его лицо осунулось, глаза потускнели, он стал ещё более задумчивым, чем раньше — его что-то тяготило. Мы остановились в небольшом отеле и сразу расселились по номерам. Стены оказались тонкими, за окнами шумел незнакомый город, а в голове продолжали кружиться обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в цельную картину. После ужина, когда все разошлись, я ещё долго лежала на своей кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Потом всё же решилась наведаться к Бруно. Мне не хотелось навязываться, становиться ещё одной обузой в его и без того переполненной заботами жизни, но меня терзало беспокойство. — Я в порядке. Он, конечно, не в порядке. Это было написано на его лице, в том, как он сидел на краю кровати, сцепив пальцы в замок, и как его взгляд упирался в одну точку где-то в углу комнаты, не замечая ничего вокруг. — Ты сам не свой. Что там произошло? Ты ничего толком не объяснил. Я осторожно села рядом с ним, не решаясь прикоснуться. Он молчал так долго, что я уже начала думать, не зря ли пришла. Бруно вдруг уставился на меня своими синими глазами — в них больше не было той мягкой нежности, с которой он когда-то улыбался мне на набережной. Он посмотрел на меня со всей серьёзностью, на какую был способен, и тихо произнёс: — Пообещай мне кое-что. — Да? — Ты не сделаешь с собой того, что хотела сделать той осенью. Я замерла. Эти слова упали в тишину комнаты тяжёлыми камнями, и я не сразу нашлась, что ответить. — К чему ты клонишь? — с тревогой спросила я. Бруно отвернулся и опустил голову. — Ни к чему. И чёрт меня тогда дёрнул коснуться его руки. Я просто хотела убрать прядь волос, упавшую на его бледное лицо, но пальцы случайно скользнули по его запястью. Она была ледяная. Не прохладная, не холодная от усталости или волнения, а ледяная — такая, какой бывает кожа у тех, кого давно покинуло тепло. — Бруно, у тебя руки ледяные! — воскликнула я и поспешно взяла его руку в свои ладони, пытаясь согреть. — Ты замёрз? — Нет... Всё нормально. Я не поверила. И он это увидел, когда снова взглянул на меня. В его синих глазах было что-то такое, от чего сердце пропустило удар. Спокойствие. Принятие. И боль, которую невозможно передать словами. — Mia cara, — тогда в этом ласковом прозвище было столько нежности, что оно обожгло меня сильнее любого огня. — Мне недолго осталось. Я нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. Слова отказывались обретать смысл. Бруно взял мою руку, поднёс к своей шее, к тому месту, где должен биться пульс. Пульса не было. И кожа под моими пальцами оказалась такой же холодной — мёртвой, безжизненной, не принадлежащей живому человеку. Мои глаза расширились. Осознание не пришло сразу, оно пробиралось медленно. — Я не понимаю... — прошептала я. Моя рука коснулась его обнажённой груди через вырез пиджака. Кожа — лёд. И не было ровного стука, который сопровождает нас с первой минуты жизни до самой последней. Сердце не билось. Я снова испуганно взглянула на него, ища в его лице объяснение, может, шутку, да хоть что-то, что вернуло бы мир в привычное русло. — Бруно, объясни! — Я умер, — спокойно произнёс он с грустью в глазах. Я мотнула головой. — Да как же? Ты же... Вот ты передо мной, живой! Ты говоришь, ты смотришь, ты держишь меня за руку. Как же ты умер? — мой голос ломался, лицо искажалось безумной улыбкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Ты просто замёрз и устал, так ведь? У тебя, наверное, просто сердце медленно бьётся, да? Я сейчас ещё раз... Я потянулась к его груди, чтобы снова прижаться ладонью к тому месту, где должно было биться живое и горячее сердце, но Бруно мягко остановил меня. Его холодные пальцы накрыли мою руку, сжали, не давая сделать то, что я задумала. — Не надо, — тихо сказал он. — Не надо, cara mia. Всё уже бесполезно. — Да прекрати же, Бруно! — я почти что сорвалась на крик. — Ты просто вымотался! Хватит меня разыгрывать, это совершенно не смешно! Я тогда словила что-то вроде истерики. Слова вылетали раньше, чем я успевала их обдумать, дыхание сбивалось, меня потряхивало, эту дрожь невозможно было унять. Бруно открыл рот, чтобы ответить, но я не дала ему и слова сказать. Не хотела слышать. Боялась. Я наспех пожелала ему спокойной ночи и вылетела из номера, хлопая дверью. В ту ночь я легла спать пораньше, натянула одеяло до самого подбородка и старалась ни о чём не думать. У нас у всех был тяжёлый день, вот и всё! После такого дня любому покажется, что у его лидера руки ледяные, а сердце не бьётся, так ведь? Бруно всегда любил говорить загадками и замысловатыми фразами, это же была его манера. Это ничего не значило!

А ещё Бруно никогда не врал, даже когда правда была неудобной и горькой. Он всё равно произносил её, не пряча глаз и не сглаживая углов.

А потому с того момента никаких прикосновений между нами более не было.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Я задыхаюсь, бегу что есть мочи, игнорирую боль во всём теле и раны, которые Джорно не успел залечить. Не до этого сейчас. Там, в Колизее, лежит Бруно. Его душа должна была вернуться в его тело, верно? Ещё не поздно. Я спотыкаюсь, падаю, сдираю кожу с ладоней, но снова встаю и бегу к нему, не обращая внимания на крики позади — кричит Леоне, или Миста, или Джорно, не разбираю, мне всё равно. На моих губах только одно имя. — Бруно! Вбегаю в Колизей, падаю на колени рядом с его бездыханным телом, стираю их в кровь. Он не двигается, не дышит, его грудь не поднимается. — Бруно, всё закончилось, открой глаза! Тихо. Некогда живые и тёплые синие сапфиры теперь смотрят в одну точку. Остановились, остекленели, стали цвета осеннего неба перед дождём — серые и пустые. — Уже всё хорошо, слышишь? — мой голос ломается, но я продолжаю, говорю громче. Он просто не расслышал... — Всё закончилось, мы победили! Мы все живы! Бруно, открой глаза, скажи что-нибудь! Я пытаюсь приподнять его, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы моё тепло перелилось в него, заставило сердце биться снова. Утыкаюсь лицом в его шею, и меня накрывает волной воспоминаний — кожа и одежда всё ещё хранят аромат его одеколона. Этот аромат витал в его кабинете, когда я задерживалась допоздна под предлогом отчётов. Этот аромат я вдыхала в ту ночь на набережной. Этот аромат. Глаза наливаются слезами, и я даже не пытаюсь их сдерживать. Голос дрожит, рассыпается на осколки. — Не смей, Бруно! Не смей умирать! Ты не можешь вот так... Не оставляй нас! Не оставляй меня! — я кричу, горло начинает саднить. — Да твою ж мать, открой глаза! Я же вслед за тобой сейчас уйду! Я не лгу. Я готова разбить себе голову об эти древние камни, лишь бы не чувствовать весь этот ужас, что разрастается внутри. Я не останусь в мире, где нет его. Ребята уже догнали меня. Леоне первым хватает меня за плечи, пытается оттащить. — Ну всё, хватит, успокойся... Я вырываюсь, не желаю отпускать любимого. Кажется, мои рыдания и крики слышны на весь Колизей, а то и на весь Рим. В стенах, помнящих гладиаторов и смерть, сейчас звучит моя собственная, не менее кровавая агония. Меня не могут оттащить. Я цепляюсь за Бруно снова и снова, молю небеса о чуде, которого не случилось, но небеса молчат. Они всегда молчат, когда в них действительно нуждаешься! В отчаянии я поворачиваюсь к Джорно. Кричу на него, срываю голос, осыпаю проклятиями, которых он, конечно, не заслуживает. Раньше его стенд не мог лечить, но затем научился. Так пусть научится воскрешать мёртвых! Верни мне моего капо! Верни! Ты же можешь всё, да? Ты же наш спаситель, ныне наш гангстерский босс, так сделай же что-нибудь! Джорно опускается рядом со мной, он применяет все возможные силы Gold Experience, я вижу, как его руки дрожат от напряжения, как пот катится по лицу, как он смахивает со лба растрёпанные золотые пряди. Он старается, я вижу, что старается. Но спустя время, которое растягивается в вечность, Джорно поднимает на меня сочувственный и беспомощный взгляд. И мотает головой. — Не... т... Нет... — отрицание. — Я люблю тебя, Бруно. — шепчу я, прижимаясь губами к его шёлковым волосам и ледяному виску. — Не оставляй меня. Я же не смогу... без тебя... Всхлипы разрывают грудь изнутри, я проглатываю их, давлюсь собственными слезами. — Вернись ко мне. Вернись ко мне. Вернись ко мне. Гнев приходит не сразу. Он копится где-то внутри меня, как лава в жерле вулкана, а потом вырывается наружу, обжигая всё на своём пути. Я хочу обвинить весь мир. Триш — это из-за неё мы ввязались во всё это. Если бы не её существование, Бруно не предал бы босса, не стал бы беглецом, не оказался бы здесь. Джорно — с его появлением начали происходить странные вещи, и Бруно, дурак, зачем-то поверил ему, последовал за ним, отдал свою жизнь за мечту, которая даже не была его собственной. Весь мир виноват в смерти моего капо. Но в глубине души я, конечно, так не считаю. Я знаю, что Бруно сделал свой выбор сам. Что он никогда не умел сидеть на месте, когда кому-то нужна была помощь. Его благородство — это то, за что я его и полюбила. И то, что его убило. Я отказываюсь торговаться с реальностью, не здесь и не сейчас. Я ни за что в жизни не поверю, что Бруно больше нет, это просто не может быть правдой! Я проваливаюсь в тёмную пучину, в небытие и желаю только одного: убежать из этой ужасной реальности. Голоса сокомандников становятся белым шумом, далёким и неразборчивым, я их больше не слышу. Вдыхаю аромат любимого, крепко прижимаю его к себе. Меня снова пытаются оттащить, как вдруг я чувствую чьи-то руки, что обнимают мою спину, а тёплое дыхание касается моей шеи. Уверена, мне кажется, а потому я не обращаю на это никакого внимания. Наверное, я уже просто схожу с ума. Мозг решил сжалиться надо мной, подсунув жестокую иллюзию. — Я здесь. Голоса ребят вдруг снова начали обретать чёткость, пробиваться сквозь белую пелену отчаяния, и я нехотя отстраняюсь от тела, всё ещё не выпуская его из своих рук. На меня глядят кристально-синие глаза. Они больше не серые. Кожа больше не бледная, к ней возвращается привычная смуглость, пусть и медленно, вместе с теплом, которое разливается по его лицу, возвращая ему черты живого человека. Я точно схожу с ума, это единственное логичное объяснение. В неверии я прикладываю дрожащие пальцы к его шее, где когда-то не нашла пульса. Бьётся. Меня охватывает шок, реальность слишком неправдоподобна. Я не знаю, что сказать, слёзы ручьём льются из глаз, и я уже просто захлёбываюсь в них. Со всех сторон послышалось его имя. Бруно зовут все, перебивая друг друга, и столько облегчения и надежды в их голосах, что воздух вокруг, кажется, становится чище. Леоне бросается первым, придерживает Бруно за плечи, пока тот пытается встать на непослушные, только что вернувшиеся к жизни ноги. А я сижу на холодных камнях в полнейшем недоумении и молча наблюдаю за разворачивающейся картиной, боясь пошевелиться. Миста подхватывает его с другой стороны, Наранча и Джорно топчутся рядом, не зная, куда себя деть от переполняющих эмоций, а Бруно выдавливает из себя слабую улыбку, озираясь на всех подряд.

Он жив.

И пока ребята неспешно и бережно ведут его к выходу из Колизея, Триш помогает мне подняться. Её руки держат меня за плечи, она шепчет что-то успокаивающее. Я слышу не все слова, но чувствую их смысл: всё хорошо, он здесь, мы справились. В моменте стало так стыдно, что я успела плохо подумать о ней. И о Джорно тоже.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Я меряю шагами коридор, направляюсь к его номеру. Мы решили остаться в Риме на пару дней, чтобы хоть как-то прийти в себя после того, что произошло. Я была счастлива видеть, как Бруно снова дышит, улыбается, пусть и устало, как снова ест и как с теплотой смотрит на всех нас. Будь моя воля, я бы больше никогда не выпускала его из объятий, держала бы при себе каждую секунду, чтобы ничто и никогда не могло отнять его снова. Не успеваю постучаться в дверь, как он открывает её сам. Мы оба замираем от неожиданности. — Я хотел зайти к тебе, — Бруно первым нарушает молчание. — Ты меня опередила. Он жестом приглашает войти, закрывает за мной дверь, и мы проходим на балкон. Вечер растекается за перилами золотом и тенью, где-то внизу шумит город, который стал свидетелем нашей победы. Мы молчим какое-то время. — Я всё слышал, — наконец произносит он. — Имею в виду, слышал, как ты звала меня. Я не решаюсь поднять на него взгляд, смотрю куда-то вниз, на свои сплетённые пальцы, на балконную плитку, на огни города — куда угодно, только не на него. Глаза застилает влага, и я моргаю, пытаясь сдержать то, что уже неизбежно. Стыдно. Я же орала как потерпевшая, как будто мир рухнул в одну секунду. Хотя, для меня он тогда действительно рухнул. — Бруно, я бы... хотела объясниться, — голос срывается на хрипотцу, я ненавижу себя за эту слабость. Почему-то теперь я не знаю, как вести себя с ним. Раньше было проще, была ирония, острый язык, лёгкая дерзость. За этой маской было очень удобно прятаться. — Объясниться? — непонимающе спрашивает он. — Зачем? — Первым делом я... Я хочу... — тяжело не плакать. Невозможно не плакать. Слова встают поперёк горла, каждое приходится выталкивать наружу с невероятным усилием. — Извиниться. Выдыхаю. — Прости меня за такой всплеск чувств и эмоций. Это было непрофессионально и неправильно с моей стороны. А голос всё дрожит, и я не могу с этим ничего поделать. В такие моменты я чувствую себя маленьким нахулиганившим ребёнком, которого поставили перед фактом собственной вины. Я на секунду поднимаю на Бруно глаза и тут же опускаю их обратно. По моим щекам кристалликами скатываются слёзы. Он слегка хмурится, глядя на меня. — И... У меня не получается договорить. Голос срывается, я замолкаю, нервно сжимаю края своей блузки. Молчу. Долго молчу. Сказать хочется дохрена, вывернуть душу наизнанку, выложить всё, что накопилось за эти месяцы, но язык не поворачивается. Бруно видит моё состояние. Не торопит, не давит. Он кладёт руку мне на плечо, и тепло его ладони проникает сквозь ткань блузки, согревает и успокаивает. Большой палец мягко поглаживает кожу, пока я, трусиха такая, боюсь признаться ему в том, что он уже успел услышать сегодня. — Да теперь уж какая разница, — всхлипываю. — Ты ведь и так всё слышал. Я не могу кривить душой, не могу притворяться, что ты просто мой лидер и командир. Я умираю от любви к тебе, но я ни за что не хотела говорить об этом вслух. Последние слова вылетают сдавленным и полным стыда шёпотом. Он разворачивает меня лицом к себе, и уже обе его руки ложатся на мои плечи. Бруно пытается поймать мой взгляд, заглянуть в глаза, но я отворачиваюсь, не в силах выдержать его глубокой синевы — бездна, в которую так легко упасть и из которой невозможно вынырнуть. — Давай договоримся, что это будет последний раз, когда ты извиняешься за свои чувства и эмоции, — твёрдо произносит он. — Да. Да, конечно, — мямлю я. — Нет, ты не поняла, — он чуть сжимает пальцы на моих плечах, привлекая моё внимание. — Это не приказ. Я просто прошу тебя об этом. Киваю, сглатываю ком в горле, который никак не хочет рассасываться, снова всхлипываю. Я чувствую себя разбитой и собранной заново одновременно, как старая ваза, которую склеили из кусочков, и она теперь не такая, как прежде, но всё ещё может держать цветы. Бруно произносит моё имя и бережно заключает в свои объятия. Моя голова утыкается ему в грудь, и я слышу его сердце. Мерный, ровный стук, который совсем недавно я боялась никогда больше не услышать.

Я так счастлива.

— Я боялся, что больше не смогу заговорить с тобой, — шепчет он. — Я слышал каждое твоё слово. Я слышал, в каком отчаянии ты была, и мне было так страшно оставлять тебя одну. Он мягко целует меня в макушку. Мои пальцы сжимают складки его пиджака на спине, цепляются за ткань. — Твои чувства абсолютно и безусловно взаимны, — спокойно говорит он, его рука медленно гладит меня по голове, перебирает волосы. — Впредь предлагаю ничего больше не скрывать друг от друга и всегда говорить прямо о том, что думаешь. И что чувствуешь… Я не нахожу в себе сил ответить что-либо. Прерывисто вдыхаю через рот, потому что нос заложен от слёз, и поспешно вытираю мокрые щёки, кивая. Киваю и чувствую, как внутри что-то оттаивает. Мы больше ничего не говорим друг другу, всё самое важное уже сказано, услышано, принято. Бруно немного отстраняется, и я наконец поднимаю на него взгляд. Он медленно берёт моё заплаканное лицо в свои ладони, наклоняется и целует меня в губы со всей свойственной ему аккуратностью и нежностью. И кто я такая, чтобы отказывать себе в этом выстраданном счастье и прерывать столь желанный поцелуй?