Фракталы

      Они обнялись впервые за пять лет. Если это вообще можно назвать объятиями. Когда их тела едва соприкоснулись, на миг между ними возникло что-то нерешительное и напряженное. Эстебан почувствовал, как замер Пьер, когда его щека прижалась к чужому уху — теперь Эсте был намного выше его, — и как тот же самый Пьер высвободил свою руку из его объятий.       Учитывая то, как «часто» они обнимались, это даже грустно, потому что это были настоящие объятия, крепкие, искренние, Эстебан даже чувствовал запах лосьона после бритья Пьера и биение его сердца под одеждой. А еще жар его кожи, соприкасающийся с пульсирующей точкой на шее Эстебана. Всего этого было слишком много, да так, что не запомнить. Эстебан мог бы лишь вкратце описать этот момент, иначе бы в нем утонул.       Он и сам не знал, зачем это сделал. До этой минуты их отношения как напарников были строго формальными. Они никогда не общались вне работы и не виделись друг с другом, если этого не было запланировано в рабочем календаре. Пьер явно собирался просто дружески пожать ему руку (такой жест его вполне устраивал). Так почему же в самую последнюю секунду Эстебан решил, по большей части неосознанно, прижать Пьера к груди, он сам не знал.       Может, он просто пытался быть дружелюбным. Потому что теперь они были в одной команде. Потому что они целый день дрифтили по заледеневшему озеру и бросались друг в друга снежками.       Потому что.       Он ждал, что Пьер увернется, посмеется, оттолкнет его, отпустит какую-нибудь шуточку о том, что они «так не делают», которая заденет Эстебана за живое. И Пьер будет прав. Эстебан прикинулся бы, что с ним все в порядке. Но всего этого не случилось. Пьер этого не сделал.       Пьер замер. Задумался на мгновенье. Придвинулся к Эстебану. Совсем чуть-чуть.       За ужином Эстебан бросал на Пьера взгляды. В лапландской гостинице — если этот домик вообще можно так назвать — им подали традиционное блюдо из оленины, ягод и полузамёрзших сливок. Сперва Эстебану это угощение показалось любопытным, а потом ему пришлось вежливо всё доесть, надеясь, что ничто в его лице не выдаст вкуса на языке. Камер здесь не было, ему не нужно было притворяться, но отбросить манеры ему трудно.       Доев, он наблюдал за тем, как Пьер мучил себя, пытаясь откусить хоть немного жесткого оленьего мяса. На его угловатом лице отражались все его мысли. Эстебан едва сдерживал смех. Пьер встретил его взгляд с озадаченным выражением лица и нахмурился. Улыбка Эстебана стала еще шире. Он ожидал, что Пьер покажет ему средний палец или резко отвернет голову и сделает то, что у него получалось лучше всего — сделает вид, что ничего не случилось.       Но Эстебан увидел, как по щекам Пьера разлилось что-то вроде румянца. Его напарник опустил голову, прячась от пытливого взгляда, и насильно вклинился в разговор, который вели Сольберги.       Эстебану захотелось, чтобы он сидел ближе к Пьеру. Они сидели на противоположных концах стола, как и всегда, но Эстебану захотелось близости этого розового румянца, хотелось заглянуть в трещины их холодной войны, где с другой стороны виднелся тёплый свет.       Когда съемочная команда из Alpine разбрелась по своим номерам этого деревянного дома, Эстебан снова задумался о Пьере. Тот, стоя у уютного камина в общей комнате с бокалом вина в руке, непринужденно болтал с видеооператорами. И избегал взгляда Эстебана.       Дым из камина стелился по низкому потолку, а ковер из оленьей шкуры щекотал босые ноги Эстебана. Сгущались сумерки. Старенький радиатор работал на износ, пытаясь обогреть небольшое помещение, в то время как температура за окном опускалась до минус тридцати.       В конце концов, когда ночь превратилась в беспросветную черноту, люди стали расходиться по своим комнатам. Эстебан задержался. Все это время он наблюдал за Пьером. Он остался, чтобы бросить последний взгляд на спину Пьера, прежде чем тот вслед за всеми исчезнет на всю ночь.       Тишину нарушало лишь потрескивание угасающих углей камина. — Было весело, — вдруг сказал Пьер. До Эстебана не сразу дошло, что тот говорит по-французски.       Он взглянул на Пьера и увидел, как его рука осторожно обхватила бокал. Бокал был пуст. Пьер поставил его на стол. Он не смотрел на Эстебана.       Эстебан мигнул. — Да, — согласился он и тоже по-французски. Впервые за этот день. Он был удивлен этим внезапным разговором.       Гудел радиатор. — Хорошо покатались, — Пьер бросил в Эстебана непроницаемый взгляд, а затем демонстративно потянулся. Его чёрная футболка Alpine задралась по бокам. Из-за полоски между поясом брюк и подолом футболки выглянул рельефный пресс. — Но долго, — добавил Пьер. — Не пора ли спать?       В груди Эстебана разлилось что-то тёплое, словно жжение от чужого не выпитого напитка. Этот невинный вопрос напомнил ему о летних ночах в цоколе дома, где вырос Пьер. Они настояли на том, чтобы спать на одном матрасе, под тонким флисовым одеялом, за которое дрались всю ночь. — Да, — снова согласился Эстебан. Он не находил других слов. В груди затрепыхалась тоска, Эстебан её усмирил. — Я в 216, — сказал ему Пьер. — 217, — ответил Эстебан. — Ладно, сосед, — дружелюбно проговорил Пьер. — Всё, что услышу, будет использовано против тебя.       Эстебан улыбнулся. — Тогда я постараюсь быть особенно громким.       Пьер закатил глаза, но на переносице побагровел румянец. Эстебан ободряюще сжал его плечо и жестом пригласил следовать за ним.       Они тащили свои сумки по старой скрипучей лестнице, увешанной рождественскими украшениями. Они молчали, но молчание не казалось неуютным.       Они направились к своим номерам — двум неприметным дверям в конце коридора. Эстебан отметил, что у Пьера отросли волосы.       Остановившись перед своими дверями, оба возились с ключами. Эстебан первым открыл свою комнату, но замер, чтобы взглянуть на Пьера.       Пьер поднял на него взгляд. Даже в едва освещенном коридоре его глаза казались невероятно синими. — Спокойной ночи, — сказал он. Эстебан кивнул ему и задержался еще на секунду, чтобы увидеть, как Пьер исчезает в своей комнате. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Сильнее прежнего навалилось воспоминание о том, что случилось в первой квартире Пьера. На полу лежал матрас, тот самый, что из подвала. Они уже едва помещались на нём вдвоём. После того как они всё-таки с трудом это сделали, Пьер забрался на него сверху и пролежал у него на груди всю ночь.       Он пах точно так же, как и тогда.

***

      Комната Эстебана была простой, но в ней было всё, что нужно: небольшая кровать с теплым одеялом и окно, за которым выпало столько снега, сколько он никогда в жизни не видел.       Он вымотался после долгого дня, проведенного за рулем и в съемках, поэтому быстро разделался со своим вечерним ритуалом. Когда менее чем за полчаса он вышел из душа, комната была погружена во мрак.       Эстебан забрался в постель и тут же отключился.       Ему приснился Пьер, что в последнее время было не редкостью. Это всё потому, что он стал видеться со своим старым другом слишком часто, говорил себе Эстебан.       В его снах они всегда младше. Тринадцать, на пороге чего-то великого и ужасного. Тринадцать, когда он смотрит, как Пьер собирает чемоданы и уезжает навстречу чего-то большего, чем они. Иногда во снах он остаётся.       Но чаще всего он уходит. Эстебан никогда не говорит ему о своих чувствах. Он сжимает трепещущую птичку в кулаке и засовывает ее поглубже в задний карман.       Или им девятнадцать, всё плохо и сложно, и Эстебан приходит к осознанию, что он очень мало знает о мире. О себе. О Пьере.       Они плывут по бирюзовым водам, солнце нежно ласкает их обнаженные спины. Эстебан впервые любуется позолоченным телом Пьера. Они уже не дети. Но еще не взрослые. У них ничего нет. Но они есть друг у друга.       Что-то всегда случается. Корабль тонет. Пьер исчезает в газетных заголовках. Их машины сталкиваются. Они расходятся. Эстебан уходит под воды холодного океана, а солнце постепенно исчезает из виду.       Глубокой ночью Эстебан внезапно распахнул глаза. Он почти не чувствовал собственного носа.       Он застонал, пытаясь размять окоченевшие мышцы, руки и ноги коснулись ледяных простыней холодной постели. Эстебан проморгался и стал прислушиваться к знакомому гулу старого радиатора, который стоял в каждой комнате гостиницы.       Было тихо.       Эстебан нахмурился, приподнялся и принялся искать выключатель на прикроватной лампе. Он щёлкнул им несколько раз, но безрезультатно.       «Ну пиздец», — подумал он, отключая телефон от зарядного устройства. Эстебан включил экран, чтобы посмотреть время: чуть больше трех утра, батарея почти заряжена, но сигнал Wi-Fi отсутствует.       В гостинице явно отключилось электричество. Индикаторы спутниковой связи на телефоне несколько раз мигнули в попытке уловить сигнал, но, видно, в центре Лапландии сети не было.       Эстебан вздохнул, положил телефон обратно на тумбочку и укутался одеялом, чтобы сохранить хоть немножко тепла. В комнате заметно похолодало. Не нужно было смотреть в приложение погоды, чтобы знать, что температура на улице была настолько низкой, что могла мгновенно убить человека. Может, пойти кого-нибудь разбудить? Наверное, все уже знают, рассудил Эстебан. Может, электричество включится само. Нужно просто набраться терпения.       Интернета не было, поэтому он пролистывал замерзшими пальцами фотографии в галерее.       Он знал, что присутствовавший на месте фотограф сделал более качественные снимки на замерзших шведских озерах, но Эстебану больше нравилась искренность мобильных фотографий.       Вот селфи с Пьером в самолете перед взлетом. Пьер выглядит взволнованным. Вот снимки постепенно леденеющей земли под облаками. Украдкой сделанный кадр спящего Пьера, прислонившегося к иллюминатору: его розовые губы чуть приоткрыты, а маска для сна съехала набок.       Эстебан улыбнулся.       Пьер был на многих его снимках, даже когда Эстебан этого не хотел. Вот он в момент прибытия в маленькую деревянную турбазу: только что проснувшееся лицо щурится от яркого света шведского восхода. А вот они с машинами, Эстебан случайно запечатлел выражение изумления в голубых глазах Пьера. Они того же оттенка, что и лёд, и небо за ними.       На этих фотографиях Пьер никогда не смотрит на него, его взгляд всегда устремлен куда-то в сторону. В его позе всегда бывает скованной, как у мыши в террариуме змеи. Иногда он находится ближе к Эстебану, иногда — вообще вне кадра.       Сохранились и фотографии из детства, на которых они играют на заднем дворе Пьера, по очереди спрыгивая с самодельной тарзанки на дереве. Тут Эстебану вспомнилось, как Пьер оказался на другом конце света и в последний раз они виделись два года назад. Напряжение между ними натянулось, словно нить между двумя жестяными банками.       Как и то самое оставшееся без ответа сообщение, оставшееся в телефоне, их существование — Эстебана и Пьера, Пьера и Эстебана — преследовало их всю жизнь.       Эстебан заблокировал телефон и отложил его в сторону. Решил поберечь заряд батареи.       В комнате стало по-настоящему холодно, настолько, что пора бы спуститься к консьержу, чтобы вежливо пожаловаться (и попросить еще одно одеяло). Да Эстебан был готов сделать всё, что угодно, лишь бы перестать думать о расколе с Пьером, который вырос в настоящую пропасть.       Он глубоко вздохнул и зажмурился, собирая волю в кулак, чтобы покинуть тёплую постель.       В рекордно короткое время Эстебан надел на себя всю свою одежду, затем и зимнюю экипировку, после чего попытался бесшумно спуститься по скрипучей деревянной лестнице в вестибюль. У него это не получилось, но он рассудил, что вреда всё равно не причинил, потому что внизу никого не оказалось.       Оглядевшись в полумраке по сторонам, Эстебан спросил себя, не привиделась ли ему вообще стойка консьержа. Пусть для Эстебана как для человека, выросшего в фургоне, был несвойственен снобизм, однако он уже давно не останавливался в таком... скромном жилье. У Эстебана возникло непреодолимое желание пожаловаться организаторам поездки в следующий раз, когда он окажется в Энстоуне, но потом он вспомнил заледеневшее озеро и бескрайнее белое небо, которые увидел сегодня.       Поэтому он проглотил свою гордость, развернулся и... налетел прямо на Пьера. — Ой, — сказал Пьер, потирая нос. — Что ты здесь делаешь? — Эстебан тут же крепко схватил его за плечо, чтобы не дать упасть. — А ты что здесь делаешь? — вопросом на вопрос ответил Пьер и снял с себя руку Эстебана. — Хочу узнать про отопление, — сказал Эстебан. — Или его отсутствие.       Пьер кивнул. За окнами дома намело сугробы снега, который бликуя едва-едва осветил главную комнату. Пьер выглядел так, будто только что проснулся: волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли темные круги. Нос был ярко-розовым. — Они бросили нас умирать, — любезно сообщил он.       Эстебан поджал губы. — Никто нас не бросал, — заметил он. — Все здесь, и все умирают.       Пьер, казалось, сдерживался, чтобы не закатить глаза. — Это была шутка. — Дебильные у тебя шутки. — Заткнись и помоги мне разжечь камин. — Ты? Разжечь камин? — недоверчиво переспросил Эстебан, но всё же последовал за Пьером к каминной полке в общей комнате. Последние угли погасли уже давно.       Пьер достал из камина железную кочергу и вяло поковырял ею остывшие угли. Эстебан опустился на колени и принялся искать растопку — газету, сухую траву, что угодно, — но в темноте ничего не нашёл. — У тебя есть зажигалка? — спросил он Пьера. — Нет, — ответил Пьер с несколько излишней самоуверенностью, учитывая, по мнению Эстебана, их печальные обстоятельства. — С такими вещами летать нельзя. — Блять, — сказал Эстебан. — А спички? — Я же не в поход с палатками прилетел. — Ты даже в наш последний поход их не брал, так что неудивительно, — огрызнулся Эстебан в ответ. — Мне было десять, — напомнил ему Пьер, скрестив руки. — Я с трудом находил свой Gameboy у себя же дома. — Забей, — вздохнул Эстебан, отказавшись от своего грандиозного плана разжечь огонь и спасти конечности всех присутствующих от обморожения. — Пошли, а то всех разбудим.       Пьер последовал за ним обратно вверх по лестнице, при этом ускоряя шаг, чтобы не отставать. Эстебан в темноте едва заметно улыбнулся, но Пьер этого не увидит. Ему всегда доставляло какое-то гаденькое удовольствие то, что теперь он почти на две головы выше Пьера. Это не давало ему преимущества на треке, но вне его...       Он снова задумался о гонках. — У меня в комнате есть грелки для рук, — прервал сам себя Эстебан, как раз когда они снова оказались в конце коридора. — Они не очень хорошие, но хоть что-то, — в полумраке он почти не видел Пьера, а потому был вынужден дорисовывать выражение его лица в голове. — Хочешь?       Пьер замер перед своей дверью. Должно быть, думал о том, что придется снова забраться в ледяную постель. — Да, — ответил он. — Спасибо.       В темноте Эстебан завозился с замком своей двери и через мгновение открыл её. — Ну спасибо, что здесь не электронные ключ-карты или типа того, — проворчал он, толкая дверь. — А то точно встряли бы.       Пьер зашел за Эстебаном в его гостиничный номер. Эстебан чувствовал запах его одеколона, смешивающийся с ароматом только что прерванного сна. Воспоминания налетели на него, как грузовик, как стремительный поток чувств, ощущений, цветов, запахов и звуков, которые он думал, что забыл.       Пьер ждал у двери, словно боялся того, что может произойти, если он рискнет пройти вглубь комнаты Эстебана.       Эстебан взял с тумбочки телефон и, перейдя в дальний угол комнаты, стал наощупь искать чемодан, в котором, как он помнил, в последний раз видел грелки для рук. Включив телефонный фонарик, он попытался поставить его на чемодан, но телефон все время падал.       Тогда Эстебан жестом подозвал Пьера подойти к нему. — Подержи мой фонарик.       Эстебан увидел, что Пьер колеблется. Вся ситуация вдруг показалась странной. Слишком уж хрупкой. Стоило ли это делать — ступать на лёд, который едва замерз над бушующими водами?       Но Пьер всё же направился к Эстебану, который сунул телефон ему в руку. — Я знаю, что они где-то здесь... — пробормотал Эстебан, пока Пьер светил на него фонариком, стараясь не ослепить их обоих.       Эстебан замер и присел на пятки. В свете он увидел едва заметный пар своего дыхания. — Я не чувствую пальцев, — пожаловался Пьер и показал Эстебану, как сжимает их в кулак. — На, — Эстебан снял перчатки и передал их Пьеру. — Нет, оставь себе, — сказал Пьер. — Похоже, они тебе нужны больше, чем мне.       Эстебан рылся в своих вещах ещё несколько минут. Он проверил каждый карман, каждый отсек и каждую сумку.       Грелки для рук не нашлись. — Вот, блин, кажется, я использовал последнюю грелку на озере. Извини.       Эстебан с побежденным видом уселся в изножье кровати. — Как мы выжили? — зевнул Пьер. — Когда я забыл спички.       Эстебан мигнул. Пьер вернул ему телефон, и Эсте выключил фонарик, погружая их обоих в гнетущую темноту. — Мы... э-э... — Эстебан замялся. Неужели Пьер ничего не помнит? — Мы спали в одном спальном мешке. — А, точно, — изумлённо протянул Пьер, словно это был самый обыденный факт в мире. — Мы спали вместе.       Лицо Эстебана вспыхнуло от жара, который в холодном воздухе стал еще ощутимее. — Ну можно и так сказать, — он старался не мямлить, но все равно услышал в своем голосе смущение.       Господи, он не вспоминал об этом лет сто. Это случилось посреди какой-то французской глуши, тогда Пьер был еще крупнее Эстебана. Они завернулись в тонкий спальный мешок Пьера, а Эстебан устроился на его груди.       Они пытались спать в разных мешках, но ночь выдалась морозной. Лоран отключился после долгого дня, проведённого в заботах о том, чтобы двое подростков под его присмотром случайно не убили сами себя. Эстебан знал, что разбудить отца, когда он крепко спал, было невозможно. Поэтому, когда Эстебан перестал чувствовать собственный зад, он забрался в спальный мешок Пьера.       Глубокой ночью его руки скользнули под пижамную рубашку Пьера. Всё было в значительной степени невинно — они тогда ещё были детьми, — но Эстебан не мог отделаться от чувства, будто его желудок выворачивается наизнанку каждый раз, когда Пьер прижимал его к себе. Именно тогда Эстебан начинал осознавать, что ни один другой мальчик — или девочка, раз на то пошло — не вызывал у него такого желания вывернуться наизнанку. Ни один другой человек в целом мире не занимал его мысли так, как Пьер.       Излишне говорить, что очень мало что изменилось.       Он уставился на Пьера. Им не стоит этого делать. Это будет хуже, чем объятия, хуже, чем гонки на картах по родным трассам, когда Эстебан вылетел на траву и ушиб ребра. Им не удастся оправиться. Они...       Пьер залез в его постель. — Пардон, — сказал Эстебан, но в его голосе не было ни капли уверенности. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок. — Это моя кровать.       Пьер лишь глядел на него, расстегивая молнию на куртке, под которой оказался свитер без горла. Увидел ли Эстебан едва заметный розовый румянец, ползущий по его ключицам и расцветающий на шее, или ему это показалось?       Затем Пьер на миг зажмурился, словно собирая волю в кулак, чтобы довести до конца какой-то безумный план, который выдумала его голова.       Он похлопал по свободному месту на (очень маленькой) кровати рядом с собой. — Запрыгивай, — сказал он Эстебану, как будто только что подъехал к его дому и велел ему сесть в машину, чтобы они могли поехать в Макдоналдс, поиграть в боулинг или как там они проводили свое детство, умирая от скуки... — Ты же несерьёзно, — сказал Эстебан, не сдвинувшись с места. — Мы в Арктике, а отопления нет, — с невозмутимым видом объяснял Пьер, — но я, конечно же, могу уйти и замерзнуть в своей постели.       Эстебан так и таращился на него. — Эсте, — сказал Пьер, теперь уже совершенно раздраженный. — Это ничего не значит.       Что-то в сказанном задело за живое. Даже укололо. Эстебан не мог решить: то ли это детское прозвище, которым Пьер его больше не называл, то ли это связанное с ним чувство.       Эстебан вдруг почувствовал, что в легких совершенно не осталось кислорода, словно его ударили под дых. В нем будто щелкнул переключатель, приведший в действие шестеренки; будто кто-то разжег огонь в животе. Эстебан осознал, что это нечто такое редкое, чему он не мог сопротивляться.       Возможно, Пьер знал это. Возможно, Эстебан уже на его крючке. Но в эту секунду он не нашёл нужных слов.       У него снова замерзли нос и губы. Ему даже казалось, будто он чувствует, как холод пробирается сквозь перчатки, отчего у него коченели пальцы. Поэтому он снял ботинки, перчатки, шапку и шарф, оставив куртку расстёгнутой, а носки на ногах, и осторожно забрался в постель.       Он нырнул под одеяло, стараясь избегать зрительного контакта с Пьером. Они оказались практически друг на друге, матрас под их весом жалобно скрипнул.       Пьер свернулся калачиком, спрятав руки под своей половиной подушки. Эстебан решил не возражать. Но теперь Пьер лежал к нему лицом. Ничего страшного, прикинул Эстебан. Вероятно, было бы хуже, если бы они лежали друг к другу спинами. По крайней мере, в нынешнем положении их колени и локти стали для них как бы барьером.       Веки Пьера трепетали, он боролся со сном, а Эстебан был совершенно бодр, что, по его мнению, было несправедливо. Каждая молекула в его теле пыталась не думать о том, как край куртки Пьера касался его собственной и как сталкивались их плечи, когда они пытались устроиться на кровати.       Теперь, когда они жались под одеялом, которого едва хватало, чтобы укрыть их двоих, в постели стало теплее.       Эстебан попытался сдвинуться, но его колени задели ноги Пьера под одеялом. Они оба тут же отстранились.       Вот вам и подтверждение того, что это «ничего не значит».       Эстебан внутренне застонал, он пытался игнорировать эту крайне неловкую ситуацию. Отчаянно желая отвлечься, Эстебан снова достал телефон, хотя интернета не было. Он открыл переписку с Лэнсом и обновил чат в надежде, что телефон случайно поймает сигнал, которое унесёт его прочь от этого кошмара. — Кому ты пишешь? У меня нет сигнала, — сказал Пьер.       Эстебан тут же отвернул телефон. — Никому, просто перечитывал старые сообщения от Лэнса.       Пьер издал какой-то странный звук. Похож на насмешливое фырканье, но Пьер тут же заткнулся. — Ты правда перечитываешь сообщения?       Эстебан смерил его взглядом. — Только от тех, кто мне нравится. — Туше́. — И только от тех, кто мне вообще пишет.       В воздухе между ними мгновенно повисло напряжение. Эстебан тут же понял, что сболтнул лишнего, особенно учитывая, что им предстоит пережить ночь в одной постели. Но он ничего не мог с собой поделать. Когда Пьер оказывался перед ним, у Эстебана тут же отключался мозг. А сейчас он был к Пьеру так близко, как не был уже очень давно. Эстебан мог даже сосчитать каждую его ресничку, каждую веснушку на переносице.       На миг глаза Пьера блеснули. Затем взгляд потемнел, и по спине Эстебана пробежала ледяная дрожь. Это был тот же самый взгляд, который он видел у Пьера каждый раз, когда тот внезапно и резко обходил его на треке. — Ты перестал писать мне первым, — голос Пьера был мягким. До боли.       Эстебан прикусил внутреннюю сторону щеки. Его провоцировали. Зачем Пьер поднял эту тему именно сейчас? Неужели он действительно расстроен из-за чего-то подобного, когда как сам попытался подорвать гоночную карьеру Эстебана? Держаться на расстоянии было логичным решением, ведь Пьер стремился уничтожить за то, что он был лучше и быстрее. — Неправда.       Они на опасной тропе. Это по-детски. Это полный идиотизм. Но когда это они вообще не были детьми и дураками (пожалуй, иногда чем-то одним или другим, а чаще и теми, и другими) на эмоциональных качелях? Эстебан был убеждён: им нравилась эта встряска. Он был вынужден отдалиться, он был обязан... — Нет, правда, — настаивал Пьер. — Я писал тебе каждый день. А ты... ты не разговаривал со мной всё лето. А потом замолчал на несколько лет.       Он говорил о лете после отъезда Пьера. Им было по тринадцать, скоро четырнадцать, и это было начало конца. — Я был занят, Пьер. У меня было много дел, — Эстебан сам не знал, зачем лжет и как ему это так легко удается. Каждый день того лета он провёл в мыслях об отъезде Пьера, пытаясь не плакать. Чаще всего у него это не получалось. — Не было у тебя никаких дел. Ты хотел мне отомстить. Ты всегда такой, — голос Пьера стал грубее, глубже. Казалось, он вот-вот расплачется.       Может быть, им и сейчас тринадцать-почти-четырнадцать. Может быть, они никогда и не уходили из тенистого места возле гаража отца Эстебана, спрятанного под деревьями, где Эстебан впервые поцеловал Пьера: это было нежнейшее касание к губам его так называемого лучшего друга, вкус горько-сладкого детства, подходящего к концу.       (Ошарашенный Пьер отшатнулся назад. Эстебан сбежал. А потом не видел его много лет.) — Да просто извинись ты, блять, Эсте, — сказал Пьер, теперь он был явно в ярости. Его глаза заблестели еще ярче, не слезы ли это? — Это все, чего я прошу, и мы сможем оставить всё это в прошлом, мы...       Эстебан не вынес этого. Он не мог извиниться, но он не мог и вынести этого. Он хотел спросить, что Пьер имеет в виду, что они вообще могут сделать в этой ситуации, после двадцати лет на ножах, после холодной войны и всего этого дерьма, случившегося между ними, но это был глупый вопрос, а ревущая в ушах кровь уже знала ответ.       Губы Эстебана вдруг врезались в губы Пьера, но Пьер был к этому готов. Это было и всем, и ничем из того, о чём он думал, что видел во снах; они превратились в сверхновую, а затем в чёрную дыру. В мыслях Эстебан взмолился, чтобы не испортилось ничто из того, что было между ними раньше.       Пьер был на вкус именно таким, каким его запомнил Эстебан. Он не гордился этим, поцелуй с Пьером был для него, как сигарета для курильщика в завязке. Это было почти так же хорошо, как победа. Почти.       Его губы двигались беспорядочно и небрежно, в этом поцелуе не было ни такта, ни точности, а только неприкрытое отчаяние стать ближе к Пьеру, получить от него больше. Они словно снова подростки, пылкие, дикие, девственники.       Эстебан практически забрался на него сверху и пожирал его рот, краем сознания отмечая сдавленные стоны, вибрирующие у рта Пьера, когда он впился зубами в его нижнюю губу. Руки Пьера обхватили его талию, его прикосновение просачивалось сквозь четыре слоя одежды, от этого Эстебан сгорал изнутри. Крошечный матрас под ними прогнулся.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, дрожа и таращась, словно два бойца на ринге, что вели психологическую борьбу. Так было всегда. У них ни разу не было «по-людски»; они всегда находились в состоянии то не отрицания, то ни осознанности. У них не будет никаких лепестков роз и вина, никогда не будет огней большого города и шампанского, они никогда не узнают романтики, они больше никогда не заговорят после случившегося. — Блин, — выдохнул Эстебан. Он отодвинулся, плюхнулся на свою сторону кровати и отвернулся от Пьера. Где-то в горле бешено заколотилось сердце. Эстебан готов был поклясться, что чувствует привкус крови. — Блин, Пьер, это была ошибка. Я не хотел... — Всё в порядке, — голос Пьера зазвучал где-то у затылка. — Всё хорошо.       «Вернись», — был высказанный подтекст в его голосе.       Но Эстебан не вернулся. Он не мог.       Он покачал головой. — Нам не стоит, — сказал он сухим и болезненным голосом. — Мы должны думать о команде, мы не можем просто... — тут он умолк.       Эстебан стал подбирать слова. Когда он моргал, за веками взрывались искры. Блять. Он едва мог убедить самого себя в тех словах, которые произнес. Всё его тело вибрировало, разрывалось на части, его тянуло обратно к губам Пьера.       Он почувствовал их на своей шее. Эстебан всхлипнул, плотно зажмурился и практически разодрал ногтями дыру в простыне. — Пьер, — сказал он, хотя это прозвучало скорее как стон. — М-м, — только и сказал Пьер. Он сделал это без предупреждения. Какая глупость... Все это — глупость, и сами они дураки.       Эстебан развернулся и снова поцеловал Пьера, и тот ответил на поцелуй. «Это как наркотик, мне так хорошо, и всё это из-за Пьера», — думал Эстебан, чуть ли срывая с Пьера куртку, рукава которой застряли на его руках, но Эстебана ничего не могло остановить. Он хотел снова запустить руки под футболку Пьера, как делал это много лет назад. Он хотел почувствовать рельеф мышц, которые стал слишком уж часто видеть в своей ленте Инстаграма, после того как Пьер решил, что он принадлежит всему миру, а не Эсте.       Под свитером Пьер был одет в футболку, но Эстебан был полон решимости, ему это было нужно. В голове плыло, как при лихорадке, а руки горели. Они скользнули под слои одежды, чтобы отыскать горячую кожу, и Эстебан с безумным чувством удовлетворения отметил, как веки Пьера трепетали, а бёдра дернулись навстречу прикосновениям. Он едва мог пошевелить руками под всей этой тканью, но было до того хорошо, что хватало и этого.       Пьер наконец стянул с себя куртку, швырнул ее с кровати, и его собственные руки потянулись к запястьям Эстебана. Пьер тянул его вниз, побуждая дотронуться ниже, еще ниже. Его зрачки расширились, а распухшие губы приоткрылись. Эстебан сопротивлялся, он еще не готов, он будет ждать.       «Наберись терпения», — услышал он сам себя, шепчущего в потную кожу Пьера, прямо туда, где челюсть соединялась с шеей. Вырвавшийся из Пьера стон чуть не заставил эрекцию Эстебана порвать брюки. Мышцы Пьера дрожали под его прикосновениями. Эстебан заметил это и потому внимательно прошелся по каждому участку его торса, задерживался на прессе, огладил широкую грудь и в самом конце захватил пальцами соски.       Пьер под ним извивался, его рассеянный взгляд внезапно стал пронзительным и умоляющим: — Эсте... — Пьер, — хрипло произнес Эстебан. — Нет, — выдохнул Пьер, когда Эстебан сжал соски. Он с каким-то нездоровым удовлетворением любовался тем, как Пьер реагировал на нарастающее давление между большим и указательным пальцами, дико выгибаясь в бедрах. — Эсте, пожалуйста...       Эстебан смилостивился и разжал пальцы. Пьер, дрожа, словно его ударило током, обмяк, как тряпичная кукла. — Какой ты чувствительный, — пробормотал Эстебан, заводя руки под плечи Пьера. — Давай, я хочу тебя видеть.       Пьер застонал, но подчинился. Свитер отлетел в сторону, следом — футболка, обнажив его грудь для рук Эстебана и, что ещё лучше, для его рта. Соски Пьера тут же затвердели от холода, будто манили язык Эстебана.       Пьер откинулся назад, прижавшись к спинке кровати, но Эстебан обнял его еще крепче. Голова Пьера ударилась о дерево, раздался глухой стук, который вызвал бы беспокойство, если бы все остальное не происходило так быстро, стремительно и безумно, и если бы Эстебан не держал правый сосок Пьера между зубами.       Пьер ляпнул что-то про то, что он отправится на первый круг Чистилища — во что бы он там ни верил, — и губы Эстебана расплылись по его коже в улыбке. Он отпустил сосок, но приник к другому, упиваясь солоноватым привкусом пота и запахом тела Пьера, который ерзал под настойчивыми руками Эстебана.       В конце концов он выпустил сосок изо рта, чтобы перевести дух. Потом посмотрел на Пьера, прислонившегося к спинке кровати.       Их взгляды на мгновенье встретились, и Эстебан увидел в них отражение их самих прежних. Они были так юны, когда сделали это впервые, что понятия не имели, что вторят и каковы будут последствия. Тогда, много лет назад, Эстебан по глупости надеялся, что последствием станет разрыв той нити судьбы, что обвилась вокруг их шей.       Он ошибся.       Эстебан провёл большим пальцем по цепочке с распятием, аккуратно лежавшей в ложбинке на груди Пьера — тоже реликвии тех времён. Так близки они не были давно. И чуть более честными, чем обычно, хотя Эстебан признавал, что в этом виноват в основном он сам. Он никогда не встречал такого открытого и искреннего человека, как Пьер. Эстебан лгал себе, что не завидует ему. Была бы его жизнь проще, если бы он мог окунуться в нее с головой, как Пьер?       Эстебан подтянулся, прижался ближе к Пьеру и со всей тяжестью своего веса опустился ему на колени. Пьер зашипел, в его глазах заплясал восторженный безумный огонёк, когда их стояки потёрлись друг о друга. — Боже, — выдохнул он, так сильно и быстро толкнувшись бёдрами вверх, что стало даже больно. — Да, Пьеро? — приятно было вернуть Пьеру в ответ его прозвище. Эстебан протянул руку, чтобы убрать влажные пряди волос с глаз Пьера.       Прошло много лет, а Эстебан ничего не забыл. Касаться Пьера — это настройка его мышечной памяти, важный навык, который Эстебан неохотно хранил где-то на задворках своего сознания. На всякий случай. На случай, если они когда-нибудь к этому вернутся. Друг к другу. — Да, — ответил Пьер, потянувшись, чтобы поймать руку Эстебана. — А теперь дай мне то, что я хочу.       А Пьера легко изучить, и всегда было так. Эстебан позволил Пьеру направить свою руку вниз, к пуговице на его ширинке — ложное чувство доверия. Эстебан целовал его, пока расстёгивал пуговицу, молнию, пока спускал брюки, освобождая пульсирующую эрекцию Пьера из ткани его белья.       Когда пальцы Эстебана сжали член, Пьер издал тихий, прерывистый звук. Он — одновременно самое простое и самое худшее, что есть в жизни Эстебана, и так было всегда. Пьер с таким упоением принимал всё, что с ним делали, или, может быть, так только потому, что это был Эстебан, а может, он вообще ни о чем не думал. Каждое его движение было инстинктивным: Пьер потянул его вниз за воротник футболки, чтобы никуда не убежал.       Это как дышать. Эстебан часто спрашивал себя, не стало бы ему легче, если бы он просто простил его. Смог бы он снова дышать полной грудью?       Пьер кончил. Эстебан этого не ожидал. Он почти ничего не сделал. Но все равно продолжил дрочить Пьеру липкой от плодов его труда рукой, любуясь тем, как закатываются глаза Пьера. — Хорошо, да? — вырвалось у Эстебана, когда Пьер кончил. — Не зазнавайся, — тяжело дыша, ответил Пьер, прислонившись головой к плечу Эстебана. Этот жест был настолько незначительным, но столь интимным, что сердце Эстебана дрогнуло в груди. Почувствовал ли это Пьер? — У меня просто... Давно не было. — У тебя-то? — со скепсисом произнес Эстебан, но все же положил подбородок на макушку Пьера. Пахло шампунем. — Разве ты не прыгаешь в новую койку каждые три дня? — Я польщён, что ты ведешь за меня учёт.       На мгновение они замолчали. Эстебан прислушивался к тому, как замедлялось учащенное дыхание Пьера, млел от его невесомых прикосновений, когда Пьер убрал руку с его запястий и принялся стягивать оставшуюся на нём одежду.       Он разделся перед Пьером — то, что он делал и раньше, но чурался, не потому что ему было стыдно, а потому что знал: именно в этот момент настоящий Пьер начинал выползать из гроба, в который сам себя заколотил.       Эстебан подозревал, хотя и отчасти знал, что обычно именно у Пьера между ног или под ним стояли раком другие мужчины. Это его не удивляло. Он видел эту сторону Пьера на треке, когда они после гонки оказывались в моторхоуме и он почти слышал, как Пьер замышляет в своей голове его гибель.       Эстебан не знал, нравилась ли ему эта сторона Пьера, вернее, мог ли он признаться, что она ему нравилась.       Свитер и футболка Эстебана оказались в куче вещей Пьера рядом с кроватью. Когда он добирается до пуговицы на брюках, Пьер протягивает руку, чтобы помочь. Когда он добрался до пуговицы на брюках, Пьер протянул руку, чтобы помочь. Может быть, это был просто предлог дотронуться до него, снова мельком коснуться руками. А может быть, Пьер хотел контроля.       Пьер одним быстрым движением спустил брюки и белье. Внезапно Эстебан осознал, насколько холодно было в комнате: он забыл об этом, когда рот и руки Пьера были повсюду. В каком-то смысле, согреться и было целью. Разве не так должна работать команда?       Пьер был гораздо осторожнее, чем Эстебан. Он ласкал головку члена, проводя большим пальцем по уретре с нехарактерной для него нежностью. Эстебан прикусил губу, провёл рукой вверх по спине Пьера и притянул его обратно к своей груди. Он не задумывал этого как ответ на нерешительность Пьера, но именно так всё и вышло.       Пьер обхватил его член рукой и медленно, чтобы задать нужный ритм, стал дрочить Эстебану, крепко держась за его бедро.       Эстебан никогда не был особенно громким во время секса, особенно по сравнению с Пьером, который мог разбудить весь дом, если бы захотел, но что-то в прикосновении Пьера вытянуло из него долгий, прерывистый вздох. Пьер улыбнулся в его плечо и ускорился.       Живот Эстебана напрягся. Наклонившись и прижался лбом к лбу Пьера, он наблюдал за его работой.       Ладонь Пьера, влажная от предэякулята Эстебана, скользила вверх и вниз по его члену. Ритм был идеальным, давление — в самый раз. Он слышал, как участилось собственное дыхание, как сердце застучало в ушах. Когда Пьер замер рукой на пике особенно приятного момента, Эстебан не смог даже сдержать стон, вырвавшийся из его горла. Он был до охуения возбуждён из-за Пьера, и ему было за это стыдно. Рука Пьера доставляла ему даже больше удовольствия, чем когда он мастурбировал себе сам. Эстебану захотелось придушить Пьера за то, как умело он доводил его до грани, — с тем огнем, которого у Эстебана никогда не было и не будет. В венах закипела зависть, оборванная нарастающим напряжением между ног. — Притормози, — внезапно выдохнул он. — Почему? — голос Пьера был так близко к его уху, словно дно мелководной реки, впадающей в его мозг, в его кровоток. — Разве ты не этого хочешь, Эсте?       Эстебан закрыл глаза, молясь не кончить прямо сейчас. А ведь не прошло и минуты. — Заткнись, — лихорадочно забормотал он. — Мне нужно продержаться. У меня другие планы. На тебя.       Пьер замедлил темп.       Эстебан открыл один глаз и увидел прелестнейшее зрелище — багрово-красного Пьера. Даже в слабом отблеске снега за окном Эстебан видел, как румянец разлился от его лица к груди. — Ну это слишком медленно, — со смешком прохрипел Эстебан. — Ты можешь и лучше.       Пьер по привычке нахмурился на него, но без всякой задней мысли, и его рука вернулась к прежнему ритму. Улыбка быстро сползла с лица Эстебана, сменившись приоткрывшими в безмолвном крике удовольствия губами. — Ты забегаешь вперед, — пробормотал Пьер. Он встал на колени, навис над Эстебаном и прижался к нему еще теснее, толкая его обратно на матрас. Эстебан упал на локти, с нетерпением глядя на Пьера. — Сначала я.       Он отпустил член Эстебана, и тот резко втянул воздух. Он готов был поклясться, что до оргазма оставалось совсем чуть-чуть, а холод, пришедший на смену жару руки Пьера, только усилил его возбуждение.       Пьер спустился ниже, проводя руками по чувствительной талии Эстебана, склонил голову к его паху. — Пьер... — предупреждающе начал Эстебан, но Пьер покачал головой и жестом велел ему замолчать.       Эстебан нахмурился, но быстро понял, что согласен с Пьером, когда его член оказался в горячем влажном рту. Он ахнул, оперся о матрас и забарахтался, когда тот прогнулся под весом двух людей. Он был всё ещё на грани оргазма после предыдущих действий Пьера. Долго он не продержится.       Пьер, как и со всем остальным, искусно владел своим ртом: язык обводил каждую венку, а губы обхватывали ствол точно как надо.       Эстебан представил, что в другой жизни они могли бы просто заниматься этим, без всяких странностей, соперничества и разрыва отношений. Может быть, в той жизни они жили бы вместе. Может быть, так было бы каждый день.       Он вцепился в простыни и толкнулся в рот Пьера, и пальцы сжались в ладони, когда он услышал, как закашлялся Пьер, и почувствовал заднюю стенку его горла. Это будет лучший оргазм за последние годы, и он будет с Пьером...       И снова стало холодно. Эстебан застонал, поняв, что Пьер снова успешно довёл его до грани и обломал оргазм. — О чем думаешь? — спросил Пьер, его голос отдался вибрацией в паху Эстебана. Он перестал делать минет и лениво, нарочито медленно водил губами по всем окрестным местам.       Эстебану хотелось убить его. Он взглянул на Пьера сверху вниз и увидел, как тот вонзает зубы в его мягкое бедро. Боль была настолько сильна, что у него на секунду помутнело в глазах. — О том, какой же ты сучоныш, — выдохнул Эстебан. — Поторопись. — В этом всё искусство, знаешь ли, — нахмурился Пьер. — Если бы ты мог быть чуть терпеливее...       Эстебан схватил Пьера за волосы и вернул его на нужное место. — Потом, — сказал он, возможно, даже пообещал, — я больше не могу тебя ждать.       В этот момент мучительное напряжение в животе Эстебана лопнуло, и он конвульсивно выгнулся в рот Пьеру, в его горячий, влажный, идеальный рот — он весь был его, он кончил в него, наполнив своим семенем. В глазах Эстебана сперва будто выключился свет, затем всё побелело, и он рухнул на спину, а Пьер держал его бёдра, пока тот извивался и дёргался.       Это длилось, казалось, вечность, наслаждение переполняло всё тело Эстебана, когда как рассудок покидал его голову. Он смутно осознавал присутствие Пьера, когда тот наконец пришел в себя и подполз к нему. Его тёплое тело было словно раскалённая печь, а когда он дышал, то дыхание касалось груди Эстебана.       Эстебан перекатился и обнял рукой свернувшегося калачиком Пьера. Затем он наклонился и прижался губами ко рту Пьера. Этот невесомый поцелуй был самым трепетным и нежным из всего того, что было между ними, и целомудренным, как весна.       Обессиленные и дрожа, они лежали не в силах пошевелить отяжелевшими руками и ногами. Эстебану не хотелось разрушить этот хрупкий момент. Их губы слегка разомкнулись, и Эстебан с непостижимой нежностью провёл языком по нижней губе Пьера. Эстебан едва узнавал их самих.       Он знал, что поступил бесчестно. Он ковырял рану, которая уже тысячу раз затянулась коркой, рану, нанесенную им самим. Да только шрам с каждым разом становился все больше и больше.       Но Пьер, сделав резкий вдох, углубил поцелуй и прижался ближе, утонув в объятиях Эстебана. Когда язык Пьера нежно коснулся его нёба, он почувствовал вкус собственного семени: соленый, но в то же время сладкий. Эстебан почувствовал, как снова становится твердым при мысли о том, что Пьер проглотил его сперму. Он делал это и раньше, но это всегда вызывало приток крови в самый неподходящий момент. Сейчас Эстебан не стал бы продолжать, хотя его мысли уже блуждали, представляя все возможные варианты.       Еще одна возможность побыть с Пьером казалась нереальной. Ничто в этой ночи не казалось настоящим, словно они провалились в мистическую прореху реальности, а завтра выберутся обратно, и всё будет точно таким же, как прежде.       И это было по-своему трагично и прекрасно.       Эстебан оттолкнул язык Пьера своим, а затем осторожно прикусил его губу. Пьер произнёс его имя в его рот, невнятно, едва слышно и с благоговейным трепетом.       Они отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Эстебан провёл кончиком носа по носу Пьера. Его сиявшие, словно звездное синее небо, глаза казались двумя бездонными озерами.       На миг оба так и застыли. — Продолжим? — прошептал Эстебан. Он чувствовал себя совершенно опустошенным и пресыщенным, но кайф от того, что он был с Пьером мог помочь ему продержаться всю ночь.       Пьер покачал головой, руки безвольно повисли вдоль тяжело дышащего тела. — Нет, — пробормотал он, в голосе проступала усталость, — я, э-э, не готовился. — Ладно, — согласился Эстебан. — Сейчас с этим была бы напряженка.       Пьер коротко и тихо рассмеялся. — То есть я мог бы... — Нет, — уверил Эстебан. . Он перекинул руку через плечо Пьера, запустив пальцы в его отросшие волосы. Они были невероятно мягкими. Такими, какими он их запомнил. — И так хорошо, Пьер. И так хорошо.       Пьер заерзал, и Эстебан будто водой окатило. Он осознал, что они обнимаются, обнимаются после секса, но ему было слишком хорошо, чтобы думать об этом. Он закрыл глаза и уткнулся носом в затылок Пьера, вдыхая его запах, приправленный угасающими нотками одеколона.       Эстебану вспомнился последний случай, когда Пьер оказался в его постели. Это было пять лет назад. После этого Эстебан несколько недель не стирал простыни и каждую ночь искал затерявшиеся в хлопковых волокнах остатки запаха Пьера. Ему всегда нравилось, как он пах. Не будь Эстебан гордецом, он бы сказал об этом Пьеру еще тогда. Сейчас же это кажется лишним, да и тишина всё равно была лучше, поэтому он только вздохнул.       Возможно, Пьер всё-таки об этом знал.       Эстебан почти уснул, когда тишину нарушил голос Пьера: — Почему ты меня обнял?       Он имел в виду тот случай днем, на озере. Эстебан затаил дыхание. Вопрос был настолько неожиданный, что вмиг прояснил его затуманенную голову. Первый голос в его голове повторил то же самое, что он слышал уже десять лет: «Не знаю, je ne sais pas», — но другой голос, что громче зазвучал в уютном полумраке, когда пальцы Пьера лежали рядом с его лицом, сказал обратное: — Потому что мне нравится к тебе прикасаться, — не задумываясь, на одном дыхании, пока ему хватало мужества, произнес Эстебан.       Пьер приподнял голову, лежавшую у него на плече, и его тёплое лицо и щетина на щеках коснулись изгиба шеи Эстебана. Ненавязчивое напоминание о том, где он лежал, даже когда Эстебан едва мог его видеть. — Хм, — только и сказал Пьер. Сказанные слова прозвучали приглушенно и напряженно, словно он что-то проглатывал. Что-то обидное, или доброе, или сокрушительное. Эстебан никогда этого не узнает. — Ну вот ты всё усложняешь, — пробормотал Эстебан, задев чувствительное место возле ушка Пьера. — Что я должен был сказать?       Пьер в его объятиях вздрогнул. — Не это, — признался он. — Почему? — Ну... Я... — голос Пьера затих. — Просто неожиданно. Вот и всё. — Я тебя не ненавижу, Пьер.       Пьер фыркнул, но крепче обнял Эстебана. — Но ты и не любишь меня.       Сказанное осело молчаливым, тяжёлым, как снежный покров за окном, грузом. — Ты бы этого не хотел, — наконец решительно проговорил Эстебан. Он подумал вновь влюбиться в Пьера. От этой мысли сердце едва не вырвалось из груди. — Да кто ты такой, чтобы указывать мне, чего я хочу, а чего не хочу? — парировал Пьер, но в его словах не было злобы. Он теснее прижался к Эстебану, сон начинал его одолевать. — В этом твоя проблема, Эсте. Ты просто в какой-то момент решил, что мы не можем быть друзьями, что мы не можем соперничать и в то же время дружить. Это ты решил все за нас двоих. Что я мог сделать? Мне пришлось с этим смириться. Потому что ты — это ты, и в этом весь ты. Но я никогда этого не хотел.       Услышанное ударило Эстебана, как тупая сторона лезвия: все равно больно, и течет кровь. Как заставить Пьера понять? Это ведь не он прорубил пропасть между ними. Всё, о чём мог думать Эстебан, — это лицо его матери, когда она сообщала своему ребёнку, что ей так жаль, mon chéri, Пьер получил финансирование на следующие три года. А еще бесстрастное лицо Пьера на следующий день, когда он наблюдал за тем, как маленькая семья Эстебана подъезжает к треку на своем фургоне.       Он не поймет. Никогда не поймет... — Может быть, я тебя и ненавижу, — сказал Эстебан. Он не мог сдержаться. Он всю жизнь притворялся, что ему все равно, что он Супермен. Непобедимый. Правда заключалась в том, что в мире есть только две вещи, которые могут ранить его.       Это две вещи, которые он любил больше всего.       Пьер даже не дернулся. — Ага, — тихо произнес он. Если бы Эстебан не знал его лет двадцать с лишним лет, он бы не заметил печали в его голосе. — Я так и думал.       Эстебан размышлял, не высвободиться ли ему из объятий Пьера. Но было слишком тепло, слишком знакомо. Он слишком сильно соскучился по своему другу. — Так ты никогда не победишь, — Эстебан продолжил вскрывать их раны. Это была злость. Это было отчаяние. Это было единственное, чему они были обучены.       Пьер открыл один глаз, затем другой. Они были такого же цвета, как Нормандия зимой. — Я уже победил.       И так всё и продолжится. Змей пожирает свой хвост в бесконечном замкнутом цикле.