Правило номер пять

Тишина в номере отеля в Сан-Диего должна была быть идеальной. Океан за окном, лунный свет, двое выживших после ада на земле. Романтика, мать её. Джонни сидел в инвалидном кресле, собираясь с духом, чтобы наконец признаться Джайро. Сердце колотилось где-то в районе горла, ладони вспотели. Он открыл рот. И в этот момент дверь номера с грохотом вылетела вон. — ЦЕППЕЛИ, ТВОЮ МАТЬ! — голос Диего Брандо разнесся по коридору, заставив вздрогнуть даже картины на стенах. — Я знаю, что ты здесь! Ты украл мой кофе! Мой утренний, священный, единственный на всю гребаную гостиницу кофе! Джайро, который секунду назад стоял вполоборота к Джонни, драматично закатил глаза и медленно развернулся к дверному проему, где маячила разъяренная фигура британца. — Во-первых, Диего, это не твой кофе. Это кофе, который принесли мне, потому что я заплатил за номер люкс, — Джайро загнул палец. — Во-вторых, если ты будешь ломиться в мои двери, я пожалуюсь управляющему. В-третьих, иди нахуй. — Отдай кофе, или я сделаю так, что твои шарики станут не только стальными, но и квадратными, — прорычал Диего, влетая в комнату и нависая над Джайро. Он был в одном халате и с влажными после душа волосами, что делало его похожим на очень злого, очень красивого и очень невыспавшегося хищника. Джонни, чей романтический настрой был безжалостно растоптан сапогами Диего, просто устало прикрыл глаза. — Диего, там в коридоре стоит автомат с бесплатным говном, — сказал он усталым, но насмехающимся голосом человека, который прошел крестовый поход и заслужил хотя бы десять минут покоя. Диего обернулся к нему, сверкая глазами. — Этот автомат выдает пойло, достойное только моей лошади! Цеппели стащил последнюю порцию нормального кофе! — Это была не последняя порция, — лениво протянул Джайро, делая глоток из чашки, которую до этого прятал за спиной. Глоток был нарочито медленным, театральным, с закрытыми глазами и счастливым вздохом. — Просто... последняя, которая тебе досталась, ублюдок. Диего дернулся вперед. А что произошло же дальше...? Диего попытался выхватить чашку. Джайро, не пролив ни капли, провернулся на каблуках и выставил вперед локоть, попав британцу прямо в солнечное сплетение. Диего охнул, но не упал — вместо этого он вцепился в халат Джайро, и они оба рухнули на кровать. — Вы оба — долбаные идиоты, — констатировал Джонни, наблюдая, как два лучших жокея современности катаются по его постели, пытаясь то ли задушить друг друга, то ли отобрать злополучную кружку. — Он начал первый, сука! — выкрикнул Джайро, чья голова оказалась зажата под мышкой у Диего. — Кофе! — прошипел Диего, тянусь свободной рукой к чашке, которая каким-то чудом все еще находилась в руке Джайро. — ДЖОННИ, КАКОГО ХРЕНА ТЫ СИДИШЬ, ПОМОГАЙ! — взвыл Джайро, когда Диего начал трясти его за плечи. Джонни вздохнул. Сделал глубокий вдох. Подумал о том, что он пережил бесконечную вращательную энергию, мультивселенную и человека, который хотел уничтожить США. И теперь он должен разнимать двух взрослых мудаков из-за чашки кофе. — Диего, — сказал он спокойным, ледяным тоном, который когда-то заставлял трепетать всю конную Америку. Диего замер, все еще держа Джайро в захвате. — В тумбочке. Слева. Есть целый ... БЛЯТЬ термос. Я заказал его на утро, но если ты сейчас же не слезешь с моего парня, я активирую Пряжу и привяжу тебя к флагштоку на крыше в чем мать родила. Я серьезно, блядь. Попробуй меня. Повисла тишина. Джайро, несмотря на неудобную позу, резко перестал вырываться и уставился на Джонни круглыми глазами. Диего медленно разжал пальцы, давая ему возможность выскользнуть, и выпрямился, отряхивая халат. — Твоего парня? — переспросил Диего, поворачиваясь к Джонни. Бровь его поползла вверх, а уголок губ дернулся в кривой усмешке. — О, неужели маленький Джонни Джостар наконец-то собрался сделать признание? Прямо сейчас? При мне? Джонни почувствовал, как его лицо заливается краской. Он не планировал этого. Вообще. Особенно не в тот момент, когда Джайро сидит на кровати с растрепанными волосами и распахнутым халатом, а Диего Брандо наблюдает за всем этим с выражением лица, которое обещает, что он не забудет этого до конца жизни. — Диего, выйди нахуй, — процедил Джонни сквозь зубы. — Ни за что, — Диего картинно опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и взял со столика яблоко. — Я пропустил всё самое интересное на гонке, пока вы там вращались в бесконечности. Теперь я хочу посмотреть, как Джонни Джостар, который никогда не умел говорить о чувствах, будет объясняться в любви. Это лучше любого театра. — Диего, ебать твою мать! — рявкнули они с Джайро хором. — Не кричите, у меня тонкие нервы, — отмахнулся британец, надкусывая яблоко. — Цеппели, ты вообще рот закрой, ты мне кофе должен, мудила. Джайро открыл рот, чтобы что-то возразить, но Джонни вдруг схватил его за руку. — Знаешь что? — сказал Джонни, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает злость пополам с отчаянием. — Пусть сидит. Джайро обернулся к нему с выражением полного недоумения. — Чего? — Я сказал — пусть сидит, этот ублюдок, — Джонни сжал его пальцы и посмотрел прямо в глаза. — Потому что если я сейчас не скажу это, то никогда не скажу. А я, блядь, устал ждать. Диего замер с яблоком на полпути ко рту. Даже он, кажется, не ожидал такого поворота. — Джайро, — выдохнул Джонни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я думал, что сдохну там. На мосту. Я думал, что не успею сказать тебе главное. Джайро сглотнул. Его зеленые глаза в полумраке казались почти черными, и в них не было привычной насмешки. — Ты мне нравишься, — сказал Джонни, и слова понеслись, как лавина. — Ты мне нравишься, сука, больше, чем я могу объяснить. Ты — причина, по которой я не сдался. Ты — причина, по которой я вообще доехал до финиша. Ты — единственный мудак, ради которого я готов снова пройти через всю эту хуйню. И я не знаю, что я буду делать, если ты... если ты не... Он замолчал, чувствуя, как краска заливает шею. В комнате повисла тишина. Даже Диего, кажется, перестал жевать и смотрел на них с каким-то странным выражением. Джайро смотрел на него. Секунду. Другую. А затем его лицо расплылось в улыбке. Не в той показной, ослепительной улыбке для зрителей, а в настоящей — теплой, немного усталой, невероятно нежной. — Джонни, — сказал он, сжимая его ладонь. — Ты прошел со мной через всю Америку. Ты научился использовать Золотую Пряжу. Ты дал мне шанс спасти мальчика. Ты дал мне жизнь. — Он усмехнулся, кивнув в сторону Диего. — И ты сделал мне предложение при свидетеле, которого я меньше всего хотел бы видеть в этот момент. — Я все слышу, — подал голос Диего, но в его голосе не было злобы. Только какое-то странное, почти уважительное удивление. — И хуй с тобой, — Джайро даже не обернулся. А потом случилось то, чего Джонни не ожидал. Джайро не стал его целовать. Вместо этого он медленно поднес руку Джонни к своим губам и поцеловал каждый палец. По очереди. Нежно, почти благоговейно. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Джонни забыл, как дышать. — Ты не представляешь, — прошептал Джайро, прижимаясь щекой к его ладони, — как долго я хотел это сделать. Как долго я смотрел на твои руки и думал о том, что они держали поводья рядом со мной. Что они держались за мою спину. Что они — единственное, что я не хотел терять. — Джайро... — голос Джонни сорвался. — Заткнись, — мягко сказал Джайро, не отпуская его руки. — Теперь моя очередь. Он подался вперед и коснулся губами его запястья, где бился пульс. Медленно, дразняще, заставляя сердце Джонни пропускать удар за ударом. — Я думал, что умру там, — продолжил Джайро, целуя внутреннюю сторону локтя. — И знаешь, о чем я думал перед тем, как начать вращение? Не о семье. Не о долге. Я думал о том, что никогда не узнаю, какие у тебя губы на вкус. Что я так и не скажу тебе, что ты — лучшее, что случилось со мной на этой гребанной гонке. Джонни дрожал. Не от холода — от того, как низко и хрипло звучал голос Джайро. От того, как его губы скользили по коже, оставляя за собой дорожку огня. — Я хотел сделать это красиво, — прошептал Джайро, наконец поднимая взгляд. Его глаза потемнели, зрачки расширены, дыхание сбилось. — Ужин. Свечи. Может быть, даже эта дурацкая серенада. Но, блядь, Джонни... Он схватил его за затылок и притянул к себе так резко, что их лбы столкнулись. — Если я не поцелую тебя прямо сейчас, я, кажется, сойду с ума. — Так поцелуй уже, — выдохнул Джонни, и в его голосе не было ни капли жалоб — только требование. Поцелуй был не таким, как он себе представлял. Никакой нежности. Никакой романтики. Джайро впился в его губы так, словно пытался выжечь себя на них навсегда. Грубо, жадно, с рыком, который заставил Джонни выгнуться ему навстречу. Одна рука Джайро держала его за волосы, вторая вцепилась в бедро так сильно, что, наверное, останутся синяки. Джонни отвечал тем же — кусал его нижнюю губу, тянул на себя, запуская пальцы в золотистые пряди, путая их окончательно. Это было похоже не на финишную черту. Это было похоже на гонку. На дикую, бешеную скачку, где нет правил, нет финиша, есть только они вдвоем, сбитое дыхание и вкус крови от прикушенной губы. Где-то на заднем плане хрустнуло яблоко. — Вы там живы вообще? — раздался голос Диего, в котором смешались отвращение и какое-то обреченное смирение. Джайро оторвался от Джонни первым. Его губы были припухшими, в уголке — капелька крови. Волосы стояли дыбом. Он выглядел так, словно его только что прогнали через мясорубку, и при этом смотрел на Джонни с таким выражением, от которого у того перехватывало дыхание. — Диего, — голос Джайро был хриплым, низким, с итальянской хрипотцой, от которой у Джонни внутри все переворачивалось. — Проваливай. Нахуй. Пожалуйста. Диего поднялся с кресла, допил яблоко и бросил огрызок в мусорную корзину с идеальной точностью. — Знаешь, Джонни, — сказал он, направляясь к выходу, — я всегда считал, что у тебя нет вкуса. Но этот идиот... — он кивнул на Джайро, — возможно, единственный человек, который способен вынести твой характер. Так что... Он задержался на пороге, бросив через плечо короткий взгляд. — Поздравляю, что ли. Только, Цеппели, если ты сделаешь ему больно, я лично сделаю так, что твои шарики найдут в другом конце Америки. Кофе, кстати, я забрал. Вон он, в тумбочке. Я пошутил про термос, урод. С этими словами Диего вышел, на этот раз прикрыв дверь тихо, почти деликатно. На тумбочке и правда стоял нетронутый термос, который он так и не забрал. В комнате снова стало тихо. Джонни и Джайро смотрели друг на друга. У обоих были растрепанные волосы, покрасневшие губы, и оба тяжело дышали, как после забега на десять миль. — Ты... — начал Джонни, но Джайро заткнул ему рот поцелуем. Коротким. Легким. Абсолютно не похожим на предыдущий. — Ты не представляешь, — прошептал Джайро, утыкаясь носом ему в щеку, — как я хотел это сделать. Как я хотел тебя. — И как давно? — голос Джонни дрожал, но он уже не пытался это скрыть. Джайро усмехнулся, и его смех отозвался вибрацией где-то в груди. — Помнишь, как ты впервые сел на Слоу Дэнсера после того, как я научил тебя держать равновесие? Как ты улыбнулся, когда понял, что получается? — Помню. — Вот с того момента, — Джайро поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Я тогда подумал: «Цеппели, ты влип. Ты влип по самую макушку, идиот». Джонни не выдержал. Он рассмеялся — громко, от души, запрокидывая голову. Джайро смотрел на него с таким обожанием, что у Джонни внутри все переворачивалось. — И ты молчал все это время? — спросил Джонни, вытирая выступившие слезы. — А ты? — парировал Джайро. — Мы оба долбаные идиоты. Я ждал, пока ты скажешь первым, потому что боялся, что ты меня пошлешь. А ты, видимо, ждал того же. — Я думал, что тебе нравятся девушки, — признался Джонни. — Твои правила, твои разговоры... — Джонни, — Джайро посмотрел на него с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «ты серьезно, блядь?». — Я рассказывал тебе про девушек, потому что не умел говорить про тебя. Потому что если бы я начал говорить про то, как ты выглядишь, когда спишь в седле, или как я хочу прижать тебя к себе, когда ты дрожишь от холода, я бы не остановился. Никогда. Джонни почувствовал, как лицо заливается краской. — Так, значит, я нравлюсь тебе с первого дня? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С первого дня, — кивнул Джайро. — Ты был напуганным, злым, красивым и абсолютно безнадежным. И я понял, что пропал. Он замолчал, а затем усмехнулся, запуская руку в волосы. — Боже, как же это все по-идиотски. Мы прошли через бесконечность, через смерть, через этого психопата Валентайна, а я боялся сказать парню, что он мне нравится, потому что он может подумать, что я шучу. — Я бы не подумал, — тихо сказал Джонни. — Я знаю тебя. Ты не шутишь про такие вещи. — Откуда? — Потому что ты фальшивишь, когда шутишь про девушек. А когда смотришь на меня — не фальшивишь. Джайро замер. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, а затем медленно улыбнулся. Та самая улыбка — настоящая, от которой у Джонни внутри все сжималось. — Ты меня убьешь когда-нибудь, Джостар, — прошептал он. — Просто словами. Без всякой Пряжи. Он подхватил Джонни на руки, игнорируя его возмущенный вопль, и перенес с кресла на широкую кровать. — Какого хрена, Джайро?! — Перевожу своего парня на более удобную поверхность, — невозмутимо ответил тот, падая рядом. — Потому что если мы сейчас не ляжем, я, кажется, упаду прямо здесь от счастья и усталости. Он раскинул руки в стороны, глядя в потолок. — Я так устал быть "Джайро Цеппели, исполняющим долг", — признался он устало. — Можно я сегодня буду просто тем парнем, который рад, что его парень тоже остался жив? Сердце Джонни пропустило удар. Его парень. Это звучало... правильно. — Можно, — кивнул Джонни, придвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. — А я буду просто тем парнем, который рад, что ему есть, кому надоедать по утрам из-за зубной щетки. Джайро фыркнул, но руку обвил вокруг плеч Джонни, прижимая к себе. — Договорились. Они лежали в тишине, слушая, как шумит океан. Джайро водил пальцами по спине Джонни, выписывая какие-то замысловатые узоры. Это было приятно. Успокаивающе. Настолько, что Джонни почти закрыл глаза. — Джайро? — Ммм? — А та серенада... Ты правда написал? Джайро замер. — Ты серьезно хочешь это услышать? — А ты серьезно хочешь спеть? — Я серьезно хочу, чтобы ты меня за что-нибудь ненавидел, — пробормотал Джайро, но сел, опираясь спиной о подголовник. — Ладно. Но ты сам напросился. Он откашлялся. — Моя любовь к тебе сильнее, чем вращение стальных шаров, Сильнее, чем скачка по бесконечным равнинам. Я готов вращать бесконечность снова и снова, Лишь бы слышать твой голос в тишине утренней... — О боже, — простонал Джонни, зарываясь лицом в подушку. — Ты сам спросил! — возмутился Джайро, но продолжил, уже не скрывая улыбки: — Твои глаза голубее, чем небо над Сан-Диего, Твоя улыбка теплее, чем итальянское солнце. Я не знаю, что будет после финиша этой гонки, Но хочу, чтобы ты был рядом, и точка. — Это ужасно, — голос Джонни звучал приглушенно из-за подушки. — Это самое ужасное, что я слышал в своей жизни. — Это гениально, — парировал Джайро. — Ты просто не ценишь высокое искусство. — Я ценю тишину, — Джонни поднял голову, и Джайро увидел, что он улыбается. — Особенно когда она не прерывается драками за кофе и дурацкими стихами. — Ты сказал, что хочешь больше романтики, — пожал плечами Джайро. — Я передумал. — Поздно. Джайро наклонился и поцеловал его. Не так, как в прошлый раз — не жадно и грубо. Медленно. Изучающе. Так, словно у них была целая вечность. Джонни выдохнул ему в губы и потянулся навстречу, притягивая за шею. Поцелуй углубился, стал более настойчивым, но не потерял той странной, тягучей нежности, от которой у Джонни кружилась голова. — Знаешь, — прошептал Джайро, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить, — у меня есть еще куплет. Про то, как ты ругаешься, когда я ворую твое одеяло. — Если ты споешь еще хоть одну строчку, я привяжу тебя к кровати Пряжей и уйду пить кофе с Диего. — Обещаешь привязать? — ухмыльнулся Джайро, и его глаза блеснули в лунном свете. Джонни замер, осознав, что сказал. Краска залила его лицо, шею, уши. — Заткнись, — выдавил он. — Я ничего не сказал, — невинно ответил Джайро, но его ухмылка стала шире. — Я тебя ненавижу. — Неправда. — Правда. — Докажи, — прошептал Джайро, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. Джонни посмотрел в эти зеленые глаза, в которых плясали чертики, и понял, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. И ему было плевать. Он схватил Джайро за ворот халата и дернул на себя, впиваясь в его губы поцелуем, который должен был выразить всё — и благодарность, и злость, и облегчение, и ту огромную, пугающую вещь, которая росла в груди с каждым днем гонки. Джайро ответил. Не сдерживаясь. Не играя. Когда они отстранились, чтобы перевести дыхание, оба были красными, растрепанными и абсолютно счастливыми. — Я все равно люблю тебя, — выдохнул Джонни, утыкаясь носом ему в плечо. — Даже если у тебя ужасный вкус на стихи и ты воруешь кофе у психопатов. — А я тебя, даже если ты угрожаешь привязать меня к кровати и сбежать с Диего, — сонно отозвался Джайро, натягивая одеяло на обоих. — Это была шутка, кстати. Про Диего. — Я знаю. — Потому что если ты сбежишь с ним, я реально устрою конец света. — Я знаю, Джайро. — Просто чтобы ты понимал. — Я понимаю, — Джонни придвинулся ближе, чувствуя, как веки тяжелеют. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Джонни. И впервые за долгое время ни одному из них не снились кошмары. Только золотой шар, катящийся по бесконечной дороге. Две лошади, идущие рядом, голова к голове. И где-то вдалеке — ворчливый голос Диего, который уже, наверное, допивает свой кофе и думает о том, как использовать эту информацию в своих интересах. Но это уже было неважно. Они были дома.