Следуй за птицами

Последнее, что Одиссей помнил, это удивленно-испуганный вскрик: - Капитан? И спину улетающего куда-то вперёд Полита, оттолкнутого его руками. А затем словно свод пещеры обрушился ему на голову. И дальше была только боль. Не было ни покоя ни подземного мира и его пепельных полей печальных цветов - асфоделей. Только боль, боль, боль - багрово-черная и оглушительная, сминающая мысли словно ребенок - хрупкий лепесток цветка. Боль сжимала его огромными лапами, боль грохотала, ворчала и блеяла, боль пахла дымом, грязной шерстью и овечьим навозом, боль была теплой и сладковато-жирной на вкус, когда ее насильно вливали ему в глотку. Никаких асфоделей. Только боль и темнота с багровыми всполохами. И это длилось бесконечность. А потом ещё немного. Прежде чем Одиссей осознал себя лежащим на грязных шкурах в темноте, в окружении запахов дыма, тухлого жира и крови. Боль всё ещё вгрызалась в тело волнами едва выносимого страдания, но он хотя бы понял, что жив. И пожалел об этом. Его разбудили голоса. Один был глубоким, резонирующим в стенах и костях, в нем словно одновременно шелестели волны и скрежетали сталкивающиеся камни, словно штормовой прилив накатывал на галечный пляж. Пугающий незнакомый голос. Второй был грубым, нутряным и почти звериным, словно горло говорившего не предназначалось для человеческой речи. Пугающе знакомый. Мысли с трудом ворочались в голове, складываясь в знакомые формы, как складывают глиняные осколки, чтобы понять, что именно было разбито. Циклоп. Эта мысль принесла волну холодного ужаса. Одиссей всё ещё жив... и циклоп всё ещё здесь! Где остальные?! Полит... он жив?! Одиссей не слышал знакомых голосов, криков команды. Говорили лишь двое. Оставалось только предположить худшее... Они все... мертвы? Одиссей попытался открыть глаза, но что-то словно склеивало веки снаружи. Мысли расплывались, ужас свернулся в груди холодной змеёй. А грызущая тело боль не давала даже поднять руку чтобы ощупать лицо. Ему оставалось только слушать, постепенно складывая осколки чужих слов в осмысленную речь. - И куда же ткнули тебя эти воришки? - несмотря на наполнявшую его мощь, первый голос был добродушным, даже весёлым. - В... в пятку... - Одиссей никогда не подумал бы, что циклоп, огромный злобный монстр может звучать так смущённо. - В пятку? - собеседник чудовища расхохотался, словно скалы загудели под ударами шторма. - У смертных странная привычка прицельно бить в подобные места! "О чем это он?.." устало подумал Одиссей, морщась от очередной вспышки боли. А потом вдруг вспомнил Ахиллеса и усмехнулся горькой иронии. Вот только... откуда циклопу с затерянного в морях островка знать о событиях недавней войны? И каких воришек он имел в виду? Неужели... - Так значит, кучка смертных убила твою любимую овцу, а затем они усыпили тебя отравленным вином, ткнули в пятки мечом и сбежали, потому что ты не смог их догнать? - словно сжалившись над ним, пересказал всю историю собеседник Полифема. - И теперь тебе хватает наглости ныть мне и просить лекарство для своих пяток? "Сбежали!" волна облегчения накрыла Одиссея, даже немного ослабив боль. Он не думал, почему его самого оставили здесь, возможно приняли за мертвого или просто не смогли спасти. Главное, что все остальные воины, Полит, Эврилох - сбежали. - Ну па-ап... - циклоп теперь звучал даже ещё более смущённо. - Они не все сбежали! Несколько я успел убить ещё раньше. Я из них потом суп сварил. И я, это... "Пап? Неужели этот огромный монстр - ещё дитя, жалующееся родителю?! И... суп?" Одиссей вспомнил сладковатый бульон, которым его насильно поили, и все тело скрутило приступом тошноты. Должно быть он издал какой-то звук, потому что голоса смолкли. Потом отец циклопа вздохнул, словно принимая неизбежное: - Ну что там у тебя... опять? Так и думал, что лекарство не для твоих пяток. - Он сказал, что отдаст мне вино за мою овцу, но вино было отравленным, поэтому не считается! - торопливо заговорил Полифем. - В вине был лотос, он думал я глупый и не знаю его вкус, он говорил сделка. Но немножко лотоса ведь можно, совсем чуток, не ругайся, я и уснул-то всего на минутку и они ничего не успели украсть! Но они убили мою овцу, мою Рамми, а я ее с ягненка растил, с вот такой крохотной, когда ее мать бросила... - Боги, избавь меня от своих сельскохозяйственных откровений! - Одиссей практически услышал, как собеседник циклопа закатывает глаза. - Что там у тебя, ещё один раненый волк? - Они его бросили, а он был ещё жив, - невпопад ответил Полифем. - Он говорил сделка, и я подумал... Ну, жизнь за жизнь. Сделка, видишь? Циклоп с какой-то странной детской гордостью повторил его же слова, и Одиссей ощутил поднимающуюся из желудка кислую горечь. Его жизнь... за жизнь проклятой овцы? Сделка?! - Так значит ты оставил себе одного из воришек вместо своей овцы? - снова смех, от которого вибрируют стены. - Ты меня поражаешь, сын! И охота тебе со всякой швалью возиться? Ладно, показывай. Каменный пол пещеры захрустел под тяжелыми шагами. Послышался вздох, наполненный ленивым отвращением. А затем откуда-то сверху на Одиссея обрушился поток холодной солёной воды! Он выгнулся и захрипел, не способный кричать даже от раздирающей боли, в которую превратилась испуганная дрожь его тела. Холод пробрал до костей, бьющий прямо в лицо поток не давал дышать... - Папа, ты его утопишь! - испуганно возмутился Полифем где-то рядом. - Я его вымою, - фыркнул его собеседник. И все прекратилось, вода исчезла, словно ее никогда и не было, унеся с собой запах прогорклого жира и гниющей крови, оставляя солёную свежесть. И Одиссей наконец смог открыть глаза... ...столкнувшись взглядом с парой сияющих глаз без зрачков, явно нечеловеческой природы. Идеально-скульптурное лицо, черные с лазурным отливом локоны, рост в два человеческих. Даже в таком состоянии Одиссей мог узнать бога, когда тот стоял перед ним с удивленной усмешкой. - Вот это неожиданность. Неужели сам Одиссей, король Итаки, признанный хитрец и любимый чемпион Афины, пал настолько низко, чтобы обворовывать циклопов? - хмыкнул Посейдон, озадаченно склонив голову. - Да ещё и попался при этом? Одиссей на миг почувствовал иррациональный стыд. Действительно, попасться на краже было позором для короля, хотя они и не успели ничего украсть. Но не сказать, чтобы не собирались... А затем понял. Циклоп - сын Посейдона. Они попытались обокрасть сына самого Повелителя Приливов! - Владыка... Посейдон... - прохрипел он из последних сил, даже не зная зачем. Глупо было бы просить помощи у отца, после того как едва не ограбил его сына. Оставалось только порадоваться, что добросердечный Полит ограничился пятками, вместо того чтобы нанести монстру повреждения пострашнее. Впрочем, и сам Одиссей выжил лишь благодаря этой его милости... Посейдон тем временем задумчиво потер подбородок: - Афина не знает, что ты жив, да? Или ей просто уже не нужна настолько поломанная игрушка? Одиссей едва ли не вскинулся в возмущении от таких слов... но быстро осознал, что больше не видел Афину после так печально завершившегося боя. Хотя до того она была рядом, отчитала его за разговор с Политом, вновь напомнила, что Одиссей - ее воин, ее чемпион, которому нельзя и на шаг отклоняться от ее замысла. А теперь... она просто ушла? Даже не прощаясь? Был ли он действительно настолько безнадежно искалечен? Боль говорила что да, но Одиссей не хотел ей верить. Он все ещё должен вернуться домой, должен наконец увидеть любимую жену и сына! - П-пожалуйста... - с трудом выдохнул он и даже не смог закончить фразу. Посейдон не был самым милосердным из богов, тем более в таких обстоятельствах... Но Одиссей должен был хотя бы попытаться. - Тихо, - бог внезапно оказался рядом, прохладная ладонь коснулась виска, унимая багровые всполохи боли. - Не болтай. Я и так знаю, о чем ты хочешь попросить. Жаль конечно видеть достойного воина в подобном жалком состоянии, но я не подарю тебе милосердную смерть. Ты добыча моего сына и я не стану отнимать у него развлечение. Одиссей поперхнулся глотком воздуха и решил, что больше ни о чем просить не стоит. Милосердие богов оказалось слишком уж жестоким... - Па-ап? - циклоп удивлённо следил за их общением. - Ты его знаешь? - В некотором роде, - Посейдон пожал плечами, оборачиваясь к сыну. - Тебе досталась и впрямь знатная добыча, настоящий король, пусть и маленького острова. А ещё неплохой стратег и редкий болтун, прозванный серебряным языком. Он мог бы рассказать тебе множество историй... жаль только, что протянет недолго. Лекарство от царапин не поможет при таких переломах, а твои лубки из веток подходят разве что для овец, но не для людей. - Ну па-а-ап... - Одиссей с изумлением услышал в интонациях циклопа, проклятого чудовища-людоеда, просительные нотки, даже слегка похожие на нытье. Посейдон какое-то время молчал. Одиссею даже показалось, что его взгляд вновь обернулся к нему, тяжёлый и давящий как приморская скала. И Одиссей невольно затаил дыхание, сам не зная, чего ждёт и на что надеется. *** У Полита была проблема. Он больше не мог улыбаться. Всякий раз когда губы по привычке пытались сложиться с детства знакомым образом перед глазами мелькало распростертое, переломаное, залитое кровью тело Одиссея. И вместо улыбки получалась гримаса, а каждый из команды, кто это видел, бледнел и отворачивался. Все знали, что Одиссей принял тот удар за него. И не все думали, что Полит - добряк и балабол Полит, не слишком полезный ни в бою ни на веслах - того стоил. А теперь Полит ещё и не мог быть прежним оптимистичным добряком. Как? Как принимать мир с распростёртыми объятиями, если он так легко, словно походя, отнимает самое дорогое?! Лучшего друга, единственного и уникального, чье место в сердце теперь было кровоточащей раной, а каждое общее воспоминание било точно под дых. Это ведь Полит уговорил его поверить тем маленьким пушистым существам. Полит узнал про пещеру... Разве было у него право теперь улыбаться? Ведь хватало и других проблем. Запасы они так и не пополнили. И Эврилох, вечно скептичный к планам Одиссея и всегда уверенный, что "знает лучше", лишившись капитана вдруг словно растерял весь свой запал. Он постоянно жаловался на голод, а в его глазах читалось тихое "мы никогда не попадаем домой". Да и в морских картах он разбирался далеко не так хорошо, как Одиссей. Полит уже не раз просыпался по ночам в общей каюте от мерцания медной лампы и раздраженых ударов пудовым кулаком по заваленному бумагами столу, поражденых чистым отчаянием. А ведь Эврилох был из благородной семьи, его этому обучали. Не то, что самого Полита... Холодное отчаяние саваном повисло над флотом, а в мимолётных взглядах команды на Полита все чаще мелькало "лучше бы это был ты". И тут он вспомнил. - Следуй за птицами! - Полит ворвался в каюту, размахивая руками. Подняв взгляд от карты, Эврилох посмотрел на него как на призрака и Полит запоздало понял, что губы всё-таки скривило привычной улыбкой, радостной из-за догадки. Она тут же сползла, словно смытая волной с песка. - Следуй за птицами, - объяснил он уже спокойнее. - Они выведут к земле. Знаю, этот совет... не самый хороший и привел к бедам, но если... если не высаживаться на берег а путешествовать от острова к острову, то возможно... Он окончательно смешался. Эврилох вздохнул: - Мне кажется, мы прогневили богов, войдя в ту пещеру. И они не позволят нам так просто вернуться. Но мы можем попробовать... Спустя несколько часов они уже рассматривали скалистое основание парящего в небе острова. *** Руки у циклопа были обжигающе горячими, огромными, грубыми. Они причиняли боль, даже не желая того. Полифем ворковал какие-то глупости своим рычащим голосом, укрывал, поправлял, перекладывал, насильно вливал в рот тот отвратительный бульон. И каждое его движение взрывалось вспышками обжигающей боли. Одиссей не думал, что в его жизни будет что-то хуже. Но послушно глотал отвратительную дрянь, стараясь не вспоминать из чего она была сделана. Он все ещё должен был выжить. Выжить, выздороветь и вернуться домой. Руки Посейдона были прохладными и уверенными. Они причиняли боль намеренно и с полным правом. Одиссей выл в голос, когда кривые лубки из палок небрежно сдирали, а едва сросшиеся искореженые кости вновь ломали с отвратительным мокрым хрустом. Потом словно что-то живое ползло по его коже, заключая каждую пострадавшую конечность в жёсткую прямую клетку. Лишь много позже он сможет разглядеть, что это коралл, твердый словно железо, но лёгкий. Потом к его губам прижали прохладное горлышко и все тело затопило обжигающее облегчение, жгучее словно экстракт солнечных лучей. Боль не исчезла, но ослабла, спряталась словно змея в нору. - Вот так, молодец, - его заставили допить все и небрежно потрепали по спутанным, давно не знавшим расчёски волосам. - Может и выживешь теперь. Сияющие глаза бога мерцали странным любопытством в полумраке пещеры, идеальное лицо расплывалось в тумане боли. Одиссей не знал, благодарить ли или проклясть столь жестокое милосердие. Казалось, что даже удар дубины циклопа принес куда меньше страданий... - Кстати, я говорил с Афиной. И она признала, что мой сын в своем праве, раз уж ты попался на попытке кражи из его дома. Можешь не надеяться на ее помощь. Похоже, ей не слишком нужен покалеченный попавшийся воришка, - в голосе бога отчётливо слышалась холодная усмешка. Это вновь всколыхнуло другую, едва улегшуюся боль. Афина... так и не заглянула к нему, как он не звал и не молил. От нее донеслось лишь что-то похожее на глубокое разочарование, прежде чем их многолетняя связь с тихим звоном порвалась. И вправду, зачем ей, богине мудрости, покалеченный попавшийся воришка... Одиссей отчаянно замотал головой, отказываясь это принять. - Нет, я... Мы не пытались... Посейдон расхохотался, словно штормовой прибой ударил о каменный берег: - Тебе все ещё хватает наглости лгать в лицо богу? Мой сын слышал, как твои прихвостни жаловались на нехватку припасов. Я и отпустил-то их лишь потому, что они не успели ничего взять. А обмен овцы на короля моего сына вполне устроил. Он небрежно толкнул Одиссея обратно на груду шкур, вызвав сдавленный крик боли, и исчез в глубине пещеры. - Полифем, - грохотнул божественный голос, вновь заставив стены дрожать. - Я потратил на твою игрушку зелье самого Аполлона. Так что не вздумай теперь убить его из прихоти, ясно? Придержи свой гнев, даже если он тебе разозлит. И если он надоест тебе или не сможет жить здесь и заболеет от зимних дождей, то ты не выбросишь его "на волю", а отдашь мне. Забавно будет посмотреть в глаза Афины, когда она увидит своего бывшего лучшего ученика, сидящего на цепочке у моего трона. Одиссей невольно содрогнулся. Вот значит какова теперь его судьба. Пленник либо грязной пещеры циклопа, либо божественного дворца Посейдона. Без надежды когда-нибудь вырваться, без шанса хоть раз снова увидеть свою семью... Пенелопа... Телемах... Предал ли он их своим импульсивным решением спасти Полита? Сделал ли бы иной выбор теперь, когда знал последствия? Одиссей вспомнил испуганный глаза друга, на которого неслась дубина, и вздрогнул. Мог ли он что-то решать в такой момент? Мог ли думать вообще? Он загородил Полита собой, не задумываясь. Просто не мог позволить миру погасить этот свет, этот прекрасный огонек, согревавший его душу все десять лет кровавой войны. Афина сказала бы, что он размяк. Возможно, она была бы права... *** - Играть! - Играть! - Ты хочешь поиграть? - Хочешь поиграть с нами? - С нами и нашим хозяином! - Давай играть! Маленькие полупрозрачные существа, похожие на ожившие порывы ветра, весело кружились вокруг стоящего на палубе Полита, ероша ему волосы и толкаясь. Похоже, им очень хотелось играть. Но Полит смотрел на них едва ли не с ужасом. Слишком уж они напоминали тех милых малышей, что послали их с Одиссеем в пещеру. - Я не хочу играть, - в который уже раз повторял он. - И со всем уважением прошу прощения за всех нас, что мы побеспокоили вас. Мы дождемся птиц и уплывем. - Птицы? - Птицы! - А зачем птицы? - Мы тоже как птицы! - Так зачем нужны птицы? - Незачем. Просто так, - Полит отчаянно мотнул головой. Не стоило выдавать свою единственную надежду таким шаловливым существам. С каких пор он стал таким недоверчивым? С тех самых, когда понял, что у доброты и веры цена может оказаться слишком большой. Изломанная фигура, залитая кровью. И нет времени забрать тело, нет времени даже оставить две драхмы и бросить символическую горсть земли на труп, чтобы не обрекать дух его лучшего друга неупокоенным бродить по земле... И все из-за его доверчивости. Громада летающего острова нависала сверху, предлагая приятную тень в жаркий день, но опасливый Эврилох приказал кораблям держаться в стороне, даже если ветры словно нарочно подталкивали их ближе. Шаловливые существа сновали по кораблю, заглядывая в каждую щель, раздувая каждый шепот в многоголосую перебранку. Эврилох сбежал от них в каюту, едва только они начали перебрасываться фразой "после Одиссея все изменилось". Политу тоже хотелось сбежать, но он лишь смаргивал слезы за стеклами очков и упорно изучал небеса в поисках хоть одного крылатого силуэта. И наконец дождался. Маленькие проказники неохотно отстали, когда флот отдалился от острова. Но Полит долго ещё чувствовал взгляд в спину с той стороны, а среди команды гуляли неприятные шепотки: - Прокляты... - Одиссей бы что-нибудь придумал... - Без него нам не вернуться... - Лучше бы там остался Полит... или Эврилох... Словно проказливые ветерки вытащили на поверхность все, что давно зрело в людских сердцах. Все, что могло привести к скорому бунту. Эврилох начал ставить меч поближе к своей постели и не жалеть тумаков для слишком разговорчивых членов команды. Полит начал тренировать фальшивую улыбку. И не менее фальшивые уверения, что все будет хорошо. Люди вздрагивали и отворачивались от него. Но вскоре привыкли и начали улыбаться в ответ, пряча глаза. Мир все ещё стоил того, чтобы жить. Итака все ещё ждала их возвращения. Следующий остров был мертвым и скалистым. Но в скалах гнездились чайки, их яйца и птенцы оказались хоть каким-то прибавлением к жалкому рациону. На следующем острове они нашли коз. И бледный от голода Эврилох сперва заставил скрупулёзно изучить этот клочок земли, прежде чем поверить, что козы действительно дикие и на них можно охотиться. Но этого было недостаточно для почти шести сотен человек. Птицы не могли подсказать, где именно Итака. Параноидальный Эврилох не осмеливался остановиться у крупных обитаемых островов, чтобы попытаться выторговать продовольствие за сокровища из Трои. Он резонно опасался, что их, ослабевших, просто перебьют из-за этого золота. И Полит не находил у себя в душе прежнего запала чтобы поспорить с ним. Да, мир был именно таков. Совсем не добр. Отчаяние нарастало. Но он продолжал притворно улыбаться и всеми силами надеяться на последний совет Одиссея. Совет, который должен был спасти их всех. И лишь спустя несколько недель измождённые, едва держащиеся на ногах от недоедания моряки достигли родных берегов. Вся Итака сбежалась, заметив конвой из двенадцати потрёпанных кораблей, следующий за птичьей стаей. Берег превратился в место рыданий и воссоединений. Жены расхватывали долгожданных мужей, дети - едва знакомых отцов и уводили их, подставляя плечи. Для них все уже закончилось. Теперь их ждал родной дом, покой, безопасность и, наконец, еда. Но у Полита и Эврилоха оставалась ещё одна, самая важная и печальная миссия. Поэтому, напрягая последние силы они начали подниматься по извилистым мощеным улочкам к возвышающемуся над городом дворцу. Итака почти совсем не изменилась за прошедший десяток лет. Лишь некоторые деревья разрослись, а дома покосились без твердой мужской руки. Но ничего, теперь мужчины вернулись, они это исправят. Они вернулись, да. Но не все. Полит молча смаргивал слезы, понимая, что Одиссей больше никогда не ступит на эту выщербленную мостовую. Не услышит отдаленную перебранку рыбаков в порту и блеяние коз на пастбищах. Не почувствует совершенно особенный запах - нагретого солнцем камня, моря и свежей листвы олив на плантациях. Запах дома. Одиссей больше никогда не вернётся домой. Дворец королевской четы был непривычно оживлённым. Какие-то незнакомцы слонялись по коридорам и залам, провожали их глазами с любопытством и угрозой. Серый пёс, лежавший на пороге, с надеждой втянул в себя воздух, разочарованно заскулил и вновь опустил голову. Молодые служанки не обращали внимания на двух тощих потрёпанных путников, должно быть принимая их за нищих или бродячих сказителей. И лишь старая кормилица Одиссея, Эвриклея, сдавленно охнула при виде них и убежала на женскую половину дворца. Когда они достигли тронного зала, Пенелопа уже была там, в наскоро наброшенном королевском облачении и с выбившимися из прически прядями. Она даже ничего не сказала. Ее взгляд метнулся к пустому пространству между ними, губы дрогнули, а глаза заблестели от набежавших, но не пролитых слез. Стоявший у трона мальчик лет двенадцати с голубыми глазами королевы, но со знакомыми, о какими знакомыми, чертами юного лица, с любопытством поднял взгляд на незваных гостей. И Полит почувствовал, как мозаичный пол тронного зала вдруг ударил его под колени. А затем и уткнулся в него лбом, марая свою красную повязку в пыли. - Простите меня, о королева! Плохую весть я принес. Наш флот вернулся с войны. Почти в целости. Мы потеряли немногих. Но... ваш муж и мой драгоценный друг... Одиссей... он был среди них, - его голос срывался, слезы капали в пыль, но он должен был все рассказать сейчас, сам, не дожидаясь, пока до нее дойдут слухи. - Он умер, сраженный чудовищем, циклопом. Умер, спасая мою никчемную жизнь. Если Пенелопа возненавидит его сейчас, то пусть это произойдет с его слов, а не с наветов других. Ведь она знала, что не смотря на различие в знатности семей Полит с Одиссеем и Эврилохом были друзьями детства, как дороги они были друг другу. Одиссей совсем не в шутку называл Полита вторым дядей Телемаха и доверял играть с совсем крохотным хохочущий младенцем. И Телемах тянулся к нему. А теперь... Рядом вдруг что-то грузно упало, громыхнув. Голос Эврилоха звучал глухо, сдавленно: - Простите и меня, королева Пенелопа. Я не могу больше носить это в себе. Это я, как первый помощник, не убедился, что на борт загружено достаточно провизии для путешествия. Это из-за меня им пришлось искать еду в пещере чудовища... и Одиссей стал его жертвой. На мгновение все замерло, даже сам воздух, казалось, застыл, даже в столь жаркий день пропитанный холодной окончательностью смерти. Со стороны трона раздался сдавленный, приглушённый всхлип. А затем послышались лёгкие шаги, слешком лёгкие даже для изящной Пенелопы. Полит осторожно поднял взгляд. Юный Телемах стоял перед ними с испуганной решимостью в блестящих от слез глазах. - Мой папа... он ведь герой, да? Убивал чудовищ и спасал людей? На самом деле, да? Не как в сказках? - Да, - выдохнул Полит, глотая все ещё струящиеся по лицу слезы. - Он спас меня от чудовища. Как настоящий герой. О том, что чудовище осталось в победителях он рассказывать не стал. Попросту не смог. - Он спас всех нас во времена войны, - прогудел Эврилох. - Не потерял ни одного человека за десять лет сражений. Настоящий герой. Со стороны трона донёсся глубокий дрожащий вдох. Но стоило поднять глаза выше, чтобы сразу убедиться - Пенелопа уже взяла себя в руки. Прямая словно древко копья спина, царственный разворот плеч. И лишь в глазах предательски поблескивают невыплаканные ещё слезы. - Ты прав, сын мой, - тихо произнесла она. - Твой отец был героем и умер как герой. Нет никакого смысла винить кого-то в его смерти. Он поступил согласно своему долгу. Странная невидимая тяжесть, все ещё пригибавшая плечи Полита к полу вдруг словно дала трещину. Он все ещё винил себя, все так же бесконечно винил себя. Но вдруг ему стало немного легче дышать. - Но... - вздохнул он, понимая, что должен нанести ещё один жуткий удар этой несчастной, так внезапно осиротевшей семье. - Мы даже не смогли похоронить его. Он не будет дожидаться воссоединения с вами в загробном мире, а останется бродячим духом в пещере циклопа. Пенелопа побледнела. Телемах упрямо тряхнул головой: - Я вырасту и найду этого циклопа! И похороню всех его жертв, сколько бы их ни было! Теперь я точно знаю, что стану легендарным героем, как папа! - Ох, мальчик мой... - простонал королева, зажимая рот рукой. Полит и Эврилох вздрогнули и переглянулись, не понимая, как что-то столь простое и очевидное не пришло им в головы раньше. Конечно, остров ещё следовало найти, а чудовище убить. Но это был план. Так нужный им все это время, простой и понятный план. Они синхронно кивнули, грязные, оборванные, полумертвые от голода, но переполненные решимостью: - Мы поможем тебе! И ужас в глазах Пенелопы тоже постепенно сменился пониманием. И решимостью. *** - А расскажи ещё что-нибудь? А то скучно... - Полифем ловко рубил на части баранью тушу огромным ножом, швыряя куски в котел, в котором Одиссей при желании мог бы искупаться. По пещере плыл приятный аромат поджаривающегося мяса. - Ты уже знаешь все мои истории... Одиссей пожал плечами, морщась от боли в не до конца сросшихся костях и сделал несколько неловких шагов в сторону очага. За ним с позвякиванием тянулась тонкая, но невероятно прочная цепочка, прикреплённая к коралловому лубку на ноге. Одиссей не был настолько безумен, чтобы пытаться сбежать ещё даже не залечив переломы. Но Посейдон лишь посмеялся и напомнил ему его собственные титулы, такие как "величайший хитрец" и "серебряный язык". И в глубине души Одиссей вынужден был признать, что бог был прав. Полифем был настолько простодушен, что король Итаки мог попросту не удержаться и уболтать его себя отпустить несмотря на все запреты. Цепочка, тонкая, но неразрушимая, была символом власти Посейдона тут. Власти над ним. - Тогда ещё раз! - тут же решил Полифем. - О том, как вы искали того мальчишку, притворявшегося девочкой! - А, Ахиллеса, - Одиссей устроился на своей груде шкур у очага и потянулся за грубой чашей с разбавленным вином, которое циклоп теперь выменивал на сыр специально ради него. Сам он больше не пил - говорил, что воспоминания плохие. - Тебе не надоело? - Не-а, - Полифем помешал скворчащее мясо. - Кстати, отец сегодня тоже придет на ужин. Он говорит, что я начал лучше готовить. Одиссей мог бы предположить, что это было связанно с его советами о диком чесноке и пряных травах. Но сильно подозревал, что звон цепочки имел тут гораздо большее значение. Сияющие глаза бога все чаще останавливались на нем со странным, нечитаемым выражением. Особенно с тех пор, как Одиссей наконец удосужился расчесаться и подвернувшимся тупым кинжалом подровнять слишком уж отросшие волосы. Эти взгляды должно были бы пугать. Но Одиссею и так было нечего терять. А интерес божества он не спутал бы ни с чем со времён первой встречи с Афиной. Одиссею было нечего терять, но, похоже, было что предложить. А значит - игра начиналась. Ум гениального стратега не знал покоя. Ведь он все ещё должен был вернуться домой...