Ругань - брань

За закрытой дверью дома раздавались крики. Английская и русская речь путались, образуя какофонию звуков, из-за чего разобрать хотя бы что-то казалось невозможным. Стекла в окнах чуть ли не дрожали от повышенных голосов, а бокалы должны были вот вот лопнуть.  — U really don’t understand me! It’s so fucking annoying. I told u that I don’t like when u talk with this.. — Илья задумался, как помягче сказать, но все мысли путались, перескакивая с русского на английский, из-за чего не получилось выдать что-то целесообразное. — Just leave me alone. I don’t wanna speak with somebody who really don’t hear me and don’t wanna do it. Don’t look at me with those eyes!  Ревность Малинина иногда зашкаливала. Голубые глаза сверлили каждого, кто проводил с его парнем хотя бы на минуту больше времени, чем того требовало выступление, соревнование или что-либо еще. Одногруппница в университете, соперник по льду или незнакомец,  случайно засмотревшийся на холодную аристократичную внешность — все попадали под горячую руку. Вот только гнев выливался не на них, а на самого Петра: он не позволял обвинять людей, которые не имели в мыслях даже зафлиртовать с ним. Вместо этого он, нежно целуя нежную кожу рук, бледные пальцы, россыпь незаметных веснушек на плечах и лице, успокаивал своего Илюшу, заверяя, что он принадлежит только одному человеку в мире, который так нагло завладел его сердцем и мыслями.  — Я тебе уже сотню раз говорил, что не буду сторониться людей только из-за твоей ревности. Я только твой, и ты это знаешь. Но почему-то продолжаешь пытаться закатить истерику на людях, обвиняя всех и все в том, что они даже не хотели делать! — Гуменник, всегда спокойный и рассудительный, сам начал выходить из себя, так как все техники успокоения уже перестали действовать. Солнце начало заволакивать тучами, волны взбушевались, песок со дна всплывал. Человек, которого сравнивали с океаном в безветренную погоду, сам был готов стать ураганом.  — Да ты даже не слышишь, о чем я тебе говорю! Это все просто бесполезно. I can’t prove u that those bitch was trying to flirt with you. — Илья был весь красный и вспотевший от слишком сильного выброса адреналина, эмоций. Почти что не контролируя себя, он подошел к кухонному шкафу и, взяв в руки белую тонкую тарелку, размахнулся и кинул ее на пол по правую руку. Мелкие осколки разлетелись по всей кухне, замерцав на солнце, пробивающемся сквозь тонкий тюль. — What the fuck is going on? Why do you treat me this shit? I really don’t understand. Пётр тихо вздохнул, пытаясь прояснить мысли. Не получилось, в голове как горел огонь, так и продолжил. Речь путалась, руки подрагивали от стресса и злости. Хотелось просто закричать на весь дом, чтобы выпустить накопившийся гнев. Причиной был, конечно, не только Илья. Пётр любил его и не хотел этой ссоры, не хотел говорить то, что сказал, не хотел позволять себе повышать голос и доводить его любовь. Проблемы в жизни дали о себе знать: защита курсовой, тренировки, никак не получающийся аксель в 4,5 оборота, помощь родителям. Слишком большие требования были возложены на плечи, слишком большие ожидания. Съемки, выступления, шоу, подготовка к следующей Олимпиаде — эти вещи роились в голове и не давали покоя на протяжении двух месяцев. Он просто не выдержал.  — Don’t u want to say to me something? Will you just stand and looking at me or ты уже наконец скажешь хотя бы что-то, Петь? — Прокричал Малинин, подходя ближе. Волосы растрепались, самые кончики подсвечивались лучами с улицы. Грудь вздымалась, дыхание было глубоким и частым. Пальцы сжимались в кулаки, костяшки побелели. Он бы не стал бить того, кого он любил больше жизни, кому бы он положил мир к ногам. Это был способ сдержать себя хотя бы как-то.  Неожиданно для самого себя Пётр шагнул еще ближе и, буквально влетев в своего Илюшу, вцепился в него агрессивным поцелуем. В него было вложено все: извинения и обвинения, злость и страсть, гнев и нежность. В нем было признание в любви, в принадлежности, в том, что этот взбалмошный мужчина владеет и телом, и разумом, и сердцем. Зубы прикусывали чужие губы чуть ли не до крови, руки сжимали его голову, немного оттягивая блондинистые локоны. Укусами он перешел на угол челюсти, подбородок, шею. На молочной коже расцветали следы зубов, которые тут же зализывались языком. Они расцветались еще раз на сантиметр ниже.  Малинин сам не отставал — вцепился руками в ребра напротив, сжимая их с такой силой, что казалось, что еще немного, и он их сломает. Оттолкнув Гуменника, он посмотрел тому в глаза и врезался в него еще одним поцелуем. Язык проникал в чужой рот, обводил десна, зубы; со стороны могло показаться, будто они собираются съесть друг друга, чтобы умереть в один день и никому больше не достаться живыми. Чтобы их души встретились в Аду и продолжили так необходимо любить друг друга в вечности.  Руки Петра гуляли под легкой белой футболкой, отлаживали напряженные мышцы спины, пресса, зажимали розовые чувствительные соски, заставляя стоны срываться с губ Ильи и, будто отталкиваясь от стен кухни, звучать тонкими переливами в воздухе. Не выдержав, Гуменник подхватил спортивное тело на руки, крепко сжимая ягодицы сквозь шорты, прижал к себе, пытаясь пробить сквозь чужие клетки и слиться в одно целое. Злые поцелуи кружили голову, укусы горели, как и сами мужчины внутри. Они не просто горели, они пылали огнем. Жар тел плавил разум, в глазах стояла дымка, сквозь которую пробивался силуэт любимого, такой красивый, такой желанный.  Аккуратно переступая через маленькие осколки от тарелки, так неудачно попавшейся под горячую руку, Гуменник почти наощупь пробирался к спальне. Губы его Илюши тем временем отпечатывались клеймом на шее и ключицах, на щеках и губах, не давая забыть, кто именно владеет им. Несколько шагов в сторону другой комнаты казались вечностью, каждый угол — препятствием, поцелуи на коже — смертью. Оба чувствовали себя оголенными нервами, по которым водят иголками. Каждое касание отдавало сладкой дрожью в кончиках пальцев и теплом внизу живота. Еле дойдя до спальни, Пётр опустил свою ревнующую фурию на кровать, тут же припадая укусами к уже пострадавшей шее. Мужчина под ним извивался, дрожал, подставлялся под нежно-агрессивные ласки, запрокидывая шею. Его ноги лежали на пояснице первого, притягивая ближе к себе, чтобы между ними не осталось и миллиметра пространства. Короткие ногти царапали спину сквозь футболку, стараясь уцепиться за этот спасательный маяк в океане страсти. Гуменник стянул с Ильи футболку, отбрасывая ее куда-то в сторону, и припал к соскам, начав облизывать их, играть языком, прикусывать и царапать самими кончиками зубов. Он провел влажную дорожку до самой кромки шорт, вылизывая низ живота и чувствуя подбородком вставший член лежащего под ним ангела и демона в одном теле.  — Петь.. Пожалуйста — проскулил Илья, прогибаясь в спине и поднимая бедра выше, намекая на то, что пора бы опуститься ниже. Острый взгляд будто бы уколол что-то внутри, когда Малинин встретился глазами с ним. Он извивался на кровати. Ему было мало, ему всегда было мало. Мало прикосновений, даже если они обнимались часами; мало ласк, даже если поцелуями покрыто было все его тело; мало было любви, даже если нежный шепот опалял его ухо всегда. Он был ненасытный до своего Пети. Своего. Это слово было внутри и заставляло все органы скручиваться. Он знал, что тот только его, но ему было мало.  Цепкие пальцы подцепили шорты, которые через секунду, соскользнув с подтянутых ног фигуриста, отправились вслед за футболкой. Под ними не было ничего. Горячее дыхание опалило чувствительную кожу бедер, поднялось к коленке, губы коснулись выступающей косточки, а затем там же остался укус, заставивший дрожь пробежаться по телу. Это было слишком интимно, слишком красиво.  — Что ты хочешь, Илюшенька? — Чуть ли не промурчал на ухо тому Пётр, чьи руки сжимали подтянутые ягодицы. Он был зависим от этого чертенка, который каждый раз заставлял эмоции выкрутиться на максимум. Умоляющие глаза Малинина смотрели прямо в его. Улыбнувшись уголками губ и сжав пальцы еще сильнее, первый мазнул влажным языком по розовой головке, выбивая из Ильи громкий стон. Петя опустился ниже, обдавая дыханием всю длину, поцеловал член у основания, поднявшись выше резко обхватил губами самый конец и опустился на середину длины. Ноги второго слегка подрагивали, пальцы на ногах поджимались, руки хаотично то цеплялись за смятую простынь, то за длинные волосы Гуменника. Запутавшись в прядках, щекочущих бедра, тот толкнулся, заставляя стоящего на коленях опуститься глубже. Перед глазами мерцали искры, все внутри сворачивалось в тугие узлы.  Пётр обводил языком каждую вену, дышал глубоко носом, чтобы его фурия толкнулась глубже. Слюна стекала по подбородку, добавляя его виду разврата. Волосы были сбиты от чужих рук, губы немного припухли и покраснели. Задержав дыхание, он опустился к самому основанию, расслабляя горло. Он позволил себе издать коротких стон, чтобы пустить по возбужденному члену вибрацию.  Тело неистово дрожало, плавясь от ласк. Если бы не крепкие руки, держащие его за бедра и ягодицы, Илья бы точно расплавился и стек лужицей на пол. Он сейчас не думал ни о чем: ни о ревности, ни об его одногруппницах, ни о поклонницах — в мыслях были только влажные губы, смыкающиеся на члене, и этот его Петенька, который сейчас сидел между его разведенных ног. Слегка оторвав голову от матраса, он глянул вниз. Одной встречи с этими зелеными глубокими глазами хватило, чтобы он с протяжным стоном упал обратно на простыни, выгнувшись в пояснице, и кончил.  Гуменник, довольно облизав губы, поднялся выше и нежно поцеловал. Руки сжимали бока, немного щекоча ребра, волосы спадали и щекотали веснушчатые плечи. Он улыбался в поцелуй, наслаждаясь сладостью мягких губ его мужчины, который разнеженный лежал под ним.  Неожиданно активный и все еще легко дрожащий Малинин вцепился в плечи над ним, легко переворачивая их. Теперь он уже нависал сверху и вел.  — Ты только мой. — Горячий шепот опалил уголок улыбки, нежный чмок пришелся на кончик носа. — Мой. Only my hot boy. — Он легко засмеялся, тут же припадая к слегка смуглой коже за ухом. С губ Петра слетел протяжный стон, когда язык коснулся мочки. — Remember this always. — Засос расцвел сбоку шеи рядом с углом челюсти.  Довольный, как кот, Малинин пробрался руками под футболку, ногтями царапая ребра. Стянув давно мешавшую ткань с торса, он кусал все, что только можно было. Ключицы, грудь, выпирающие от глубокого дыхания кости. Цепкие пальцы уже скользили ниже, стягивая спальные шорты сразу вместе с бельем. Укусы тем временем оставались на плечах, боках, животе; поцелуй пришелся в самое солнечное сплетение. На ласки не хотелось тратить времени — их можно оставить на нежности после, когда они будут лежать друг на друге и наслаждаться. Немного успокоившийся после оргазма Илья был вновь заведенный до предела. Незаметно взяв смазку из-под подушки, которая пригодилась им буквально прошлой ночью, он немного смазал пальцы, опустил руку между разведенных ног, закинул изящную голень себе на плечо, кусая бедра и колени. Пальцы коснулись колечка мышц, беспрепятственно проникая одним пальцем.  Пётр застонал низко, глубоко, из самой грудной клетки. Если Илья был звонким, то он нет; он был сдержанным везде — на тренировках, в университете, в сексе. Скупой на голос, щедрый на ласки и действия. Руки закрыли лицо, так как щеки заливал легкий румянец: ангел, целуя выступающие тазовые косточки, растягивал его так правильно, так горячо. Смущение не уходило никогда. Он не стеснялся себя, своего тела, своей открытости. Он стеснялся этого взгляда, который будто бы прожигал в нем ожоги. Сам Малинин глаз оторвать не мог: такой открытый, возбужденный, изящный, весь в следах от его зубов, которыми он будет блистать еще несколько дней минимум, так как некоторые из них были слишком заметными уже сейчас.  Два пальца легко скользили, растягивая податливое тело, которое лишь подавалось навстречу ласкам. Гуменнику хотелось больше. Хотелось его внутри себя.  — My God, Петь, you are so adorable.. so mine. — Хищно улыбнувшись, Илья добавил третий палец, наслаждаясь реакцией второго. Как он разводил колени, открывая и тело, и душу; закрывал глаза, полностью доверяя. — May I?.. — он не закончил предложение, как вдруг его перебил резкий ответ.  — Ты не только may, ты уже must. — Закивал головой Гуменник, подглядывая за действиями своей второй половинки в щель между пальцами.  Малинин же в это время, открыв презерватив зубами, как в дешевом видео для взрослых, и вызвав улыбку на пухлых губах, раскатал его по своему члену. Добавив еще немного смазки, он приставил головку к пульсирующему анусу и аккуратно вошел наполовину. Глаза Петра закатились от удовольствия, он сам подался бедрами ближе, заставляя того войти до конца. Не отпуская ногу с плеча, Илья придвинулся ближе, находя нужный угол, и начал с нежных толчков, почти не выходя. Как только его разнеженный мужчина выгнулся особо сильно, сжав настрадавшуюся простынь в руках, Малинин довольно улыбнулся, наращивая темп. Пальцы сжимали так сильно, что казалось, что еще вот-вот и он сломает кости. Шлепок пришелся на мягкую наружную часть  бедра, из-за чего Гуменник простонал сквозь зубы, немного напрягая мышцы. Красноватый отпечаток ладони горел, но это было приятно. Даже слишком. Увидев реакцию, его Илюша лишь раззадорился, легонько ударив еще раз, но немного выше, тут же оглаживая кожу. Он не мог допустить мысли о том, что его Пётра Гуменника, Петю, Петеньку кто-то будет видеть таким же податливым, нежным, заласканным.  — You. — Малинин вышел почти полностью, тут же резко входя обратно. — Are. — Толчок. Рука легла на возбужденный член, заставив Гуменника царапнуть предплечье Ильи и скользя вверх и вниз в такт движениям бедер. — Only. — Еще один.  — Mine. — Он увидел, как косые мышцы живота его причины для ревности содрогнулись. — Forever. — Пётр не выдержал. Непривычно громкий стон сорвался с его губ, белесая сперма испачкала живот, оседая каплями еще и на груди.  Спустя несколько толчков, сам Илья вскрикнул, кончая в презерватив и не выходя из горячего тела. Плечи опустились, бисеринки пота блестели на подтянутой груди, громкие вдохи были единственным звуком в тишине. Выйдя и сняв контрацептив, он буквально упал на Петю, целуя ложбинку между ключиц.  — How are you? Are you OK? — Поинтересовался Малинин. Он понимал, что сегодня было слишком много контраста, что даже его вымотало, что уж говорить про Гуменника.  Тот лишь обнял его руками, притягивая к себе и ложась на бок. Он уткнулся носом в местечко между шеей и плечами, мирно задышав туда и вдыхая такой любимый и родной запах с нотами жасмина — этим гелем для душа пропах весь дом.  — Лучше всех. Я тебя люблю. — Выдохнув, неожиданно серьезно сказал Пётр, заглядывая в голубые глаза напротив. — Илюшенька, я серьезно. Я тебя любил, люблю и буду любить, несмотря на все ссоры, всю ревность, все твои истерики, моя королева драмы. Я выбрал тебя. Это значит, что никто другой, даже если очень постарается, не заинтересует меня. Я твой. Навсегда только твой. — Спокойно и вкрадчиво сказал он. Легкая улыбка разрушила всю нервозность момента, которая легким туманом успела осесть на плечи Малинина.  — Honestly, I’m so sorry about this..this. I didn’t want to tell you so rude things. I know that you love me. And I want you to know that я люблю тебя также сильно. Thank you for everything. — Прислоняясь лбом ко лбу, носом к носу ответил тот. Он говорил практически на одном дыхании, боясь, что мысли перемешаются и не выльются в нормальную речь.  — Моя ревнивая фурия. — Пётр засмеялся, легко пощекотав ребра напротив. Илья на это лишь хихикнул, притягивая его в объятия к себе и целуя в обнаженное плечо. — Пойдем в душ, Иля. Нам еще остатки твоей злости убирать, они там по всей кухне разбросаны. — Он взял того за руку и сел на кровати, но та неожиданно скрипнула, а сам он слегка провалился на матрасе вниз с легким вскриком неожиданности. Ошарашенно уставившись в голубые глаза напротив, он засмеялся одновременно с Малининым.  **** — Oh my God, Amber, it’s awful! I really don’t know how to fix fucking bed! — спустя час объятий и ласк в душе тараторил Илья в трубку Эмбер.  Петя же стоял в одной футболке, опираясь на дверной косяк, и со смехом наблюдал за развернувшейся картиной: на кухне разбитая тарелка после жгучей ссоры, а в спальне растрепанный Малинин, мечущийся около сломанной кровати после примирения.  Почему посуда разбита?  Ругались. А почему кровать сломана?  Мирились)