April Fool's Day

      Утюг тихо шипел. Свежевыстиранный хлопок скрипел под раскаленной подошвой, словно что-то чувствовал. Тэкджу с усердием проходил по каждому залому, по каждой линии, свернувшей куда-то не туда, по каждому шву. Иногда утюг становился вертикально и журчал водой, стекавшей под давлением гравитации. Пар выстреливал из дырочек, взлетая вверх, к лицу Тэкджу. Душно. Морской ветер, обхватывающий спину, почти не помогал. Изредка он поднимал взгляд, и его на пару минут завораживал вид: облака лениво плыли в небесных реках, чайки кричали и безмятежно планировали в воздухе, а в самой дали — множество деревьев, которые он знал наизусть.       На лицо наползала еле заметная улыбка, когда он вспоминал, какими способами пришлось исследовать этот загадочный уголок света. Даже самому смешно: ведь теперь он не может представить жизни без существования здесь, в затворенном парадизе. Из мыслей выводили новые порывы ветра — запах водорослей, прохлады и соли. Ресницы опустились: на гладильной доске, как на хирургическом столе, лежала рубашка. Тэкджу распял ее и опалил раскаленным железом. Манжеты, воротник, спина — все в выверенном порядке, как удобно ему.       Сзади — тихие шаги. Звук кожи, прилипающей к полу, а за ним — слабое капанье воды. «Мылся, значит», — подумал Тэкджу, ощущая тепло спиной. Он до последнего делал вид, что не замечает ничего. Рубашка, словно по волшебству, аккуратно сложилась и легла в стопку переглаженной одежды. Он взял новый помятый образец и расправил на доске, когда сзади подкрался Женя и положил подбородок ему на плечо.       — Скучал?       — Ты десять минут назад уходил за кофе. Где же он? — последнее он проговорил лишь губами.       — Это долго.       Тэкджу ничего не отвечает, но ежится, когда вода с волос Жени капает за ворот. Он продолжает уверенно массировать новую рубашку утюгом — тот шипит и булькает водой внутри. Рука Жени тянется к стопке вещей.       — Можно я помогу?       — Нельзя, — железно отбивает Тэкджу, проглаживая спинку.       — Почему?       — Потому что в прошлый раз ты сжег мою любимую рубашку, — он сильнее вдавливает подошву утюга в ткань.       — Она сама сгорела.       Женя тяжело и обиженно вздыхает, отлипая от горячей спины. Липкие звуки бредут к окну. Тэкджу решает отвлечься и подсмотреть краем глаза за ним. Ресницы распахиваются: Женя, разумеется, голый. Только трусы. Стоит у окна, подставив спину солнцу, драматично прикрыв веки, и делает вид, что его ужасно обидели. Тэкджу переводит взгляд обратно на рубашку. Пальцы сжимают ручку утюга сильнее, чем нужно. Он делает вдох. Равномерный. Контролируемый. Ничего особенного. Он каждый день видит это тело. Каждое утро просыпается именно от его тепла рядом.       Утюг в его руке нагревается так, будто собрался жечь ткань, но Тэкджу не позволяет себе смотреть в ту сторону. Мышцы будто сковало, дышать стало тяжелее. Это потому, что он закрыл собой окно? Или это реакция на самого Женю? Ни за что — поведение школьника, просто кошмар. Из оцепенения Тэкджу выбивает хриплый голос:       — Знаешь... Если мы на острове, можно вообще не гладить. Кто увидит? Чайки? Звери в лесу?       — Я увижу.       — Ну ты и так знаешь, что я тебя люблю. Даже в мятой.       Тэкджу поднимает взгляд. Женя улыбается — солнечно, довольно. Он понимает, что сделал: в очередной раз растопил вечноледяное сердце.       — Иди сюда, — буркнул Тэкджу под нос.       Женя подходит. Тэкджу накидывает на широкие мраморные плечи свою рубашку. Маловата, конечно. Но он все равно поправляет воротник, проводит рукой по воротнику, разглаживая несуществующую складку.       — Красивый?       — Ага, — Тэкджу улыбается себе под нос. — А теперь отойди. Дай закончить.       Женя не уходит. Просто стоит рядом, прижимаясь плечом. За окном плещет океан. Утюг тихо шипит.